Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://uni-persona.srcc.msu.su/site/authors/ginzburg/7.htm
Дата изменения: Mon May 21 16:15:57 2007 Дата индексирования: Mon Oct 1 20:01:57 2012 Кодировка: Windows-1251 |
[1931]
Зимой переход от сна к дню
совсем другой, нежели летом. Это замедленный,
во всех подробностях заметный процесс. Он заметнее всего в тот момент,
когда ноги уже спущены на пол - в холодный
мир, в день, а спина, прикрытая одеялом, остается еще далеко позади, в
безопасности... Пока переход по-летнему прост. Голые люди, сами того не
замечая, из-под простыни попадают на террасу, - они при этом думают о другом.
Быть может, лучшее переживание каждого дня, самое неомраченное, когда в первый
раз за день сходишь с крыльца прямо в нежный утренний холод, в свет солнца, еще
смешанный с пятнистой тенью листвы.
Это
был маленький четырехугольный крымский сад, в котором засуха выжгла землю и зелень; там росли сорные травы
разных сортов - высокие и редкие - и
несколько необыкновенно маленьких
фруктовых деревьев с кривыми стволами и глянцевитыми листьями. Между
деревьями на вбитой в землю доске висел зеленый
рукомойник. Рядом с садом - пустой и открытый двор; оттуда видны горы,
кусок моря и кусок деревни. Дома здесь довольно большие, аккуратно обмазанные
глиной или оштукатуренные, белые и даже белые с голубым. У дома темно-желтый
стог и какая-нибудь обмазанная
хозяйственная постройка. И от не заполненных зеленью промежутков вещи кажутся не стоящими и не растущими, но кем-то расставленными на поверхности... Будто
можно огромной рукой взять дом или стог - как предмет - и переставить.
Ощущение макета - странное для человека, если он вспоминает при этом северную
деревянную деревню. Здания тоже могли бы делиться
на органические и неорганические. Органические - это деревянное, нештукатуренное жилье, которое
стареет, темнеет, ссыхается, гниет,
прорастает мхом, сочится смолой, обновляется резкими, желто-розовыми и белыми, пахучими заплатами.
Украинская
деревня живописна. Живописность - это свойство вещей, на которые можно
смотреть, не думая. Северная деревня - выразительна.
Здесь, как в искусстве, условие выразительности - единство материала. Изба
свидетельствует о себе и своем владельце - наклоном крыши, расщепившейся
ступенькой крыльца, окном, разбитым и
заткнутым желтой подушкой, колючими, неров-
521
Возвращение домой
ными
пучками соломы на амбаре; неисчерпаемыми подробностями и чертами несходства в деревянном и сером единстве.
Деревянное строение - оно
даже иначе, органичнее реагирует на свет. Угол желтого каменного дома выступает
в закатном луче все такой же желтый, только светлее и резче. Но избы и сосны, воспламененные закатом, - стали темно-розовыми...
Скоро они погаснут.
В Крыму же вещи - впрочем,
не такие уж нужные и с которыми жить было бы странно, но на которые интересно
смотреть.
Из всех здешних вещей
главная, разумеется, море. Гуляющие по
берегу любят, когда море не своего цвета. В часы восхода и заката оно
бывает голубым, розовым и зеленым; оно бывает темно-желтым и мутным в прибой;
бывает - перед грозой - серое, плоское, с
синими и багровыми потеками. Я предпочитаю море в широком и тусклом
блеске солнца, поднимающегося к зениту, утреннее
море морского цвета, который нельзя с чем-нибудь сравнить или назвать иначе (вообще много сравнивать
бесполезно)...
Море - огромная масса
воды, той самой, которую можно зачерпнуть
рукой, и в глубине ладони она несколько мгновений стоит - бесцветная и
ничего общего не имеющая с морем (тогда как
снег, который я беру на ладонь, - это тот самый снег, что покрывает
передо мной дорогу). Чем нейтральнее материал, тем неожиданнее и шире его
выразительные возможности. Любой пейзаж, в зависимости от времени года, от
времени дня, от погоды, от множества более мелких и более случайных причин, -
выражает разные идеи. Пусть это будет дом
на холме, окруженный деревьями. Ночью
он означает иное, чем на полуденном солнце; но основные элементы этого зрелища устойчивы, они не
позволяют особым, частным его аспектам разбежаться слишком далеко друг
от друга. Дом, деревня, стог, холм сошлись в пейзаж. В речном пейзаже вода -
только один из сочетающихся элементов, вместе с глинистым берегом, с кувшинками
и кустами. Но ночное море и море в полдень - явления разного порядка, именно
потому, что в море как зрелище нет сочетания вещественных элементов; потому,
что мы можем зачерпнуть рукой только
бесцветную абстракцию воды. Но море
как зрелище состоит из цвета, из шума, из запаха, из бесконечности и движения.
Море для нас почти всегда
только поверхность. Мы не мыслим ни дно, ни
глубину - словом, яму, наполненную водой, но поверхность - неизвестно чего... В иные же дни вода
бывает светло-сизого цвета, без теней и без блеска, как бы зализанная,
или заглаженная, или затянутая тусклой и
жирной пленкой. Под пленкой, может быть, даже бьется настоящая прохладная вода. Море топчется на месте огромной слитной
массой, приподнимается и тотчас же валится обратно. Это мертвая зыбь. От
заглаженности и слитности вода кажется издохшей.
Такое море напоминает о смерти, о морской болезни и со-
522
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
леной
рыбе. Грести противно. Человек гребет уже руками, потерявшими с туловищем связь. Все
скучнее становится двигать веслами, и вдруг перестаешь понимать смысл своего
отвращения - что это, страх морской
болезни или она сама, наполняющая рот слюной и
сердце невообразимым томлением...
Но
море морского цвета, в короткой и крепкой волне, помогает найти формулу здоровья и формулу преодоления страха.
Здоровье - мужество организма, который живет, хотя знает о бедствиях возможных
и неизбежных, в том числе о собственной смерти.
На горизонте сплошной, еще
не измельченный зыбью блеск. Будто он
истекает оттуда, постепенно дробясь и суживаясь в зыби; идет по волне байдарке наперерез. Гребец держит на
горизонт, оставляя за собой потухающую воду. Беспорядочно движется смятая, в
разорванном блеске поверхность. Движется на человека ветром, солью, силой. Спина и пятки упираются в дерево,
живот напряжен; на дне под доской шлепает просачивающаяся вода. Это
ничуть не похоже на поездку на пароходе, катере, даже в лодке. Вероятно, это
больше похоже на верховую езду.
Зыбь бьет. Забавно думать,
что она плывет, эта ерунда из трех досок, с
потрепанными бортами, с течью, с рваной пробоиной в фанерной облицовке носа. Можно положить наискось
двухлопастное весло, удобно упереться локтями, согнутой в колене ногой
прислониться к борту, вытянуть другую по мокрому дну и сощурясь смотреть на
волну, пока три плохо сбитых доски будет толкать, качать, нести, поворачивать боком...
Это здоровье - оголтелое
мужество тела, которое не верит уже в шквал, в глубину, в судорогу и изменившее
сердце. Сущность в том, чтобы найти формулу здоровья на суше.
У
хорошего пловца - чувство второго, не совсем понятного существования в воде (на глубоком
месте можно стоять, лежать, сидеть), и он так же далек от мысли утонуть, как
каждый нормальный человек далек от мысли провалиться сквозь землю. Перед началом - отвращение к мокрому и холодному,
сопротивление, короткое усилие, и - нежная вода, снимающая земную пыль, пот, страх.
Телом, потерявшим свою тяжесть, пловец
не ложится, но откидывается на спину,
примерно как в шезлонге. Он видит небо, не имеющее цвета, и справа низкие горы сухих серых и розовых тонов.
Ему нравится, что он видит все это, в этой именно перспективе, благодаря собственному
усилию. Даже не усилию - усилие незаметно; скажем, благодаря собственному желанию держаться на поверхности воды. Вообще он существует сейчас только собственной
волей. Это особенно ясно, когда
плывешь против короткой и крепкой волны, систематически бьющей в рот и
подбородок. В самодовольство пловца входит,
конечно, представление глубины, но очень абстрактное. Глубина плохо понятна - разве море в самом деле яма,
наполненная водой? Откинувшись на
спину, он смотрит вниз на свои змеящиеся, струящиеся, вытягивающиеся ноги. Они скорее похожи на бледное отра-
523
Возвращение домой
жение
ног. Они вытягиваются вниз, в глубину, и глубина на мгновение становится конкретной. И на мгновенье - противное
чувство неуверенности, почти как на суше.
Ставни - с детства
знакомые южные ставни - прикрыты по-послеобеденному.
Тело, прожженное солнцем, обмытое водой, просоленное солью, обветренное ветром, - на прохладной простыне. Именно
здесь, в затененной комнате, в быстро и глухо заволакивающем послеобеденном сне
- все отдельные ощущения сосредоточились сразу в том давнишнем переживании
свежего, приятно отяжелевшего тела. Спина горит, и под коленями прохладно. От соли волосы слиплись сосульками; тугая
бесцветная кожица легко отдирается на плече. Губы жестки, а во рту вкус
морской воды, горький и тающий, как воспоминание. И в самом деле все это,
кажется, только воспоминание уже изменившей чувственной конкретности мира.
Выход в горы - перевал
Военно-Сухумской дороги разочаровывает в
ожидании высоты. Всегда замкнутое пространство, подымающееся по мере того, как подымается путник. Путник
знает о высоте, но никогда не видит
высоту. В горах вообще важно знать. Знание удивляет и внушает
почтение, тогда как на глаз непривычный
человек не отличит большую гору от маленькой.
Впечатление высоты дают
тела, устремляющиеся от зрителя прямо вверх и прямо над ним заполняющие
пространство. Иногда сравнительно небольшие
предметы: дом, скала, сосна (если зритель стоит у подножья), - но не
гора в четыре тысячи метров, сокращенная
перспективой, притупленная пологими склонами, окруженная бесконечностью. Неудовлетворенность от
гор, не доросших до полной высоты, от праздно пустующего пространства
доходит до нервного раздражения.
Но
увлекательно другое: из каждого движения вверх, вниз, вбок возникают новые ракурсы и
повороты, переменные отношения между знанием
о вещах и обликом вещей. Помню вид из Теберды на хребет Большого Кавказа, на
край горы, белый до хрупкости и до хруста. Однажды между Кавказским хребтом и
мною встало облако. Облако несомненно было
двугорбым верблюдом, но вместе с тем оно, как лебедь, выпячивало грудь и
изгибало шею. Оно не наткнулось на вершину и не зацепилось, как это случается в
горах с облаками, когда они ватными хлопьями рвутся и отдираются от горы. Оно
остановилось на расстоянии, и расстояние между облаком и хребтом было видно сквозь облако. Это был интеллектуальный толчок
- внезапный и новый опыт пространства.
Вам говорят - этот предмет
мал, а тот велик, один находится рядом,
другой за десятки километров... В непрестанной борьбе между знанием и впечатлением напрягается мысль.
Отлогий спуск в долину, и из долины опять подъем в горы. Путник
спускается,
524
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
глядя
в подъем. Так возникает внутреннее движение, подобное раскачиванию на качелях;
сложное и восхитительное впечатление стелющейся под ноги высоты, легкой высоты, одолеваемой
сознанием.
Самое сильное в горах -
именно новое понимание категорий расстояния, размера, высоты, спуска, подъема;
реализация их в каком-то особом опыте -
физиологическом, мускульном и в то же время
с небывалой ясностью проникающем в их значение.
Когда гора близко - видны
расстояния между стволами. Деревья, как и следует, растут вверх, и потому к
склону под углом. От этого кажется, что гора
нарочно утыкана деревьями, быть может
даже ненастоящими. Если гора далеко, остаются только заходящие друг за
друга вершины. Она покрыта тогда неслыханной растительностью, сплошной,
слоистой и курчавой, без стволов и ветвей, вовсе не похожей на кустарник,
скорее похожей на особое лиственное вещество, вторую материю горы. Самые
дальние цепи будто поросли травой. Это
сосны.
Проходишь
лесной тропинкой, и огромные сосны, удивительно чистой формы, мерят высоту. Подножья их ниже тропинки; они пересекают
ее, меря высоту вверх и вниз, так что высота, обозначенная ими, - в то же время
и глубина.
Переменные
расстояния и размеры. Единственный в своем роде опыт пространства - одновременно мускульный и
интеллектуальный. А по ту сторону
провала чередуются склоны, утыканные ненастоящими деревьями, бьющее через край
лиственное вещество, трава - и все это сосны.
Море
осталось по правую руку. Среди маленьких крымских гор мы шли по хребту, который длинно суживался перед
нами. Люблю эти пологие подъемы, скрывающие землю и прямо входящие в небо. За
спиной садилось солнце. На западе горы стояли в четыре неровных ряда. Ближний ряд, еще вещественный, с цветом земли,
зелени и глины. За ним ряды все абстрактнее: от мутно-синего до дымчатого и
облачного. Солнце опускалось с горы пустым слепящим белым кругом. В пересохший хребет грубо врыты большие, с
ржавчиной, камни, и земля засыпана острым каменным сором. Так все пересохло,
что под ногами травы стоят отдельно одна от другой. Какая-то звездчатая травка,
похожая на мох, и просто стебли, на корню
сожженные в солому. Соломенные надломленные стебли стоят поодиночке, так
что в свете низкого солнца от каждого падает отдельная ясная тень. Справа -
море; одноцветное - с такой высоты. Слева
соседний маленький хребет, плотный, голый, весь из поперечных толстых
складок. От солнца он темно-розовый и
мясистый, с глубоко вдавленными тенями, с чернотой, заливающей через край неровные желоба между складками.
Солнце, опускаясь, быстро желтеет; оно окружено теперь колышущимся оранжевым полем. Солнце горит у нас за спиной, пока мы поднимаемся, ступая по пересохшей
земле, по синему каменному лому и
соломенным травам.
525
Возвращение домой
Море,
неподвижное - с такой высоты, - с неподвижными белыми мазками, следами течений и ветров. Наверху с края хребта откроются
влево три маленькие бухты. На границе каждой бухты лежит мысом скала. Три скалы
изогнули спину и уткнулись в воду острием. За нами солнце - дико оранжевое без
лучей - ушло в мутную гору; и небо перед нами ясно окрасилось розовым и голубым. Быстро холодеет ветер. Рыжий пламенеющий
блеск на траве потух. Соседний хребет совсем изменился. Мясистые и
розовые складки стали черствыми. Тени сплыли, и выступили, прежде затопленные
тенью и светом, углы, сухие рубцы, белесые воронки, бороздящие гипсовую материю
горы. Теперь небо неестественно нежное - над сухой и темной землей.
- Почему это может вам
нравиться?
-
Мне нравятся эти вещи, когда они выражают мое сознание... некоторое состояние сознания...
- А это выражает что?
- Например, пустоту. Нет,
не думайте, - еще не победившую пустоту, еще одолеваемую усилием. Но это усилие
не разделит никто... А вам что - нравятся мирты и олеандры?.. Словом, это
подобно пустоте и неразделенной борьбе с пустотой... Смотрите, мы, кажется,
дождались луны.
-
Да. Уйдем отсюда, пожалуйста.
К миртам и олеандрам у
меня непобедимое равнодушие. На Кавказе - горбатые носы и бурки, вечные снега,
ущелья, горные потоки темно-голубого цвета и сосны, упавшие в поток. Оказалось,
что Кавказ - разумеется, не деловой Кавказ колхозов и строек, но Кавказ
путешествующих - для меня зрелище. Это как превосходная декорация для человека,
равнодушного к театру. Как прочно закрепляет за собой каждая культура отдельные
участки бытия! Так, Кавказ остался за романтизмом. Не только нужен гениальный
человек, чтобы описать Кавказ иначе, но этот гениальный человек, собственно, и
не нужен... Если бы нужно было иначе написать о Кавказе, это сделал бы Толстой.
Но Толстой только заменил Кавказ - людьми, находящимися на Кавказе, душевной
жизнью находящихся там людей.
Русская деревня никогда не
была зрелищем, тем менее отрадным зрелищем. Деревня до сих пор содержит
предпосылки неотъемлемой важности для
нашего миропонимания, нашего эстетического
мышления, для нашего чувства родины и природы. Точнее, для того чувства
земли, физического желания земли, которое испытываешь,
глядя в окно вагона на невозможно ровную русскую равнину.
Старая деревня - форма
бытия пережиточная, но не изжитая в нашем
культурном сознании, в котором она существует всей связью интеллигентских
традиций. И тут следует строго следить за собой, потому что быть эстетом в социальных вопросах - безнравственно.
526
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
Для
того, кто вырос на юге, в городе и на даче, деревня была возвращением домой. Хотя и убогим,
потому что настоящее умение распознавать
признаки родины человек выносит из раннего детства, когда он такой маленький, что ему видно все, что делается на земле.
Мы
располагали именами, и это был путь, обратный пути человечества, познающего мир. Вместо процесса называния
вещей - процесс подыскивания вещей к
названиям. Так осуществлялись в трех измерениях слова - дорога, изба,
амбар, рожь, стог, серп. Мы дергали лен, мы
пытались жать, невзирая на порезанные пальцы, и в этом была настоятельная потребность самым практическим, самым физическим образом проверить сочетания
слов: ехать в телеге, спать на сеновале, сидеть на завалинке, пить в
поле квас...
Сочи...
южная ночь, пахнущая цветами и морем. Южная ночь - лягушки, цикады, малярийные комары, звезды и кипарисы. О кипарисах и звездах думаешь, пока на них
смотришь; и пока о них думаешь, - думаешь только о них. Но если идти
через поле навстречу красному, желтому, зеленому закату, - можно думать о самых
печальных и самых радостных в жизни вещах, глядя, как на закате стоят избы,
стога и стреноженные лошади.
В окне тесное сочетание
зеленых и красных крыш, пустырь и белый
казарменный дом у пруда. Здесь начиналось возвращение. На краю неба
крыши и необыкновенно худые сосны с растрепанными
перьями ветвей. Начиналась печаль - давно остывшая и которая не мешает
работать.
Это подмосковный поселок,
уже тяготеющий к пригороду, но еще.
сохранивший черты дачного места. Сухие северные дачи; архитектурная
нелепость, в которой есть нечто альпийское, и нечто псковское, и нечто даже готическое, экономия строительных материалов
и великая жажда иллюзий. Основа от избы, но изба утратила свою закономерность, но волнообразное чередование благородных
круглых бревен выродилось в дощатую щелястую плоскость. Вытянутый кверху и
узкий - отчего он кажется тощим, - дом сцеплен из двух срубов с двумя
островерхими крышами, поставленными
перпендикулярно; под одной из крыш, кроме того, рогом единорога торчит
маленький мезонин. Сбоку дома пристроена веранда - вся в мелкое стекло;
на нижней веранде сидит верхняя, такая же, но поменьше. Странные эти постройки
десятками стоят вдоль дороги.
Но
после горных дорог, кончающихся на каждом повороте, после дороги, которую поглощает подъем, так что
только в лиственной сплошной глубине она лежит кое-где желтыми разорванными
кусками, - все-таки здесь опять настоящая долгая дорога. Она внушает желание идти, беспредметную жадность,
рационально
Возвращение домой
527
необъяснимую в человеке,
который знает, что за ельником будет плоское
поле, за полем - быть может, пустошь, отделенная от дороги канавой с редкими березами по краю, потом
ельник, деревня, поле, пруд, бывший помещичий дом, кладбище, поле, ельник...
Полностью
это начинаешь понимать от противного, на юге. Украинское жилье организовано по принципу оазиса. Кругом степь, по ту
сторону тына дорожная белая пыль, глубокая, как песок. А за тыном, с его
однообразным и прелестным орнаментом, хата, поглощенная зеленью. Это
хозяйственная, культурная растительность,
поэтому она рассажена в отдельности и в порядке, но от густоты на малом
пространстве она путается в глазах; так что одно начинается там, где другое еще не кончилось. Маленькие лохматые деревья,
торжественные подсолнечники, грубые цветы картофеля, узкие падающие листья
кукурузы смесились в тесноте и независимости
домашнего оазиса, вокруг вечно обновляющейся хаты. Как это непохоже на
нестираемые признаки времени и бедствий, бороздящие стены избы. Как непохоже на избу, когда она, неприкрытая, стоит на мирской дороге, между двумя березами и
полосатым огородом, и ветер параллельно земле вытягивает листву берез.
Там, на Украине, путник
попадает в окружность, иногда очень просторную,
с расположенными в ней хатами, деревьями и стогами. Это пространство между прочим пересекают
несколько дорог, довольно невнятных и как бы не имеющих отношения к
ландшафту.
В силу беспрестанного,
сложного перемещения предметов содержание круга меняется. Путник переходит из
круга в круг. Вернее, его оцепляют все новые круги. Сначала - легкий склон;
позади железные и соломенные крыши как попало расставленных украинских домов. Впереди распаханные холмы;
справа неровный гребень зелени - на самом горизонте; слева маленькие
массивы кустов, и за ними тоже далекий гребень. Все сомкнуто между собой, согнуто в границу круга. Внутри - луга с
объеденной травой, разноцветные посевы, смятые ветром деревья.
С усилием
пытаюсь поймать процесс перемещения. Вот на пути дерево; оно быстро передвигается, увеличиваясь.
Слева с такой же быстротой отступают назад мягкие кусты, но голубая хата
почему-то не движется, пока не
поравняешься с ней; тогда она поворачивается углом и дает место деревьям, еще
не бывшим в поле зрения. На пригорке молодые с бело-зеленой корой тополя стоят
в ряд, и сквозь их стволы, как сквозь прутья решетки, проходят холмы, облака и куски чистого неба.
Продолжаю идти по легкому
склону. Сзади деревня расползается все шире. Слева лежавшее на отлете поле
подсолнечников (таких красивых, что кажется - они посажены нарочно для красоты) вдруг вдвинулось в путь. Еще немного - и
поле подсолнечников станет отрезком
границы нового круга. Впереди, вместо ускользающих вниз холмов, поднялся
новый ряд хат. Дорожка как раз взяла вправо, и кусок луга с коническим стогом
вдруг повер-
528
ЧЕТЫРЕ
ПОВЕСТВОВАНИЯ
нулся вокруг себя и встал по
другую руку. Внутри нового круга путник замкнут опять вместе с хатами,
деревьями и стогами.
Северная русская дорога
ведет и разделяет. Нечто находится справа, нечто находится слева (ельник, поля,
разрезанная дорогой деревня), что-то осталось позади, что-то нас ждет впереди.
Даже если это дорога между соснами и дачами в глубь дрянного дачного леса, -
она уже соблазн, вечное побуждение идти и не останавливаться. Она входит в лес
просекой, открывающей небо, и значение ее усложняется, включая в себя высоту.
Уже не одна земля, но и воздух (нужен разрез аллеи, просеки, чтобы увидеть
воздух) участвует в беспокойстве, в желании идти и неясных обещаниях путнику.
Наша русская дорога,
Наши русские туманы,
Наши шелесты в овсе... -
сказал Блок.
Вещественные элементы
долгих дорог исчезают в чистом чувстве
движения; мускульного движения, уже оборачивающегося течением мысли.
Кроме болезни, усталости,
лени - существует еще равнодушие. Есть
защитное равнодушие - к несущественному при наличии существенного; и есть
равнодушие вообще, самоубийственное равнодушие.
Берегитесь, - защищаясь равнодушием, можно незаметно прикончить себя.
Равнодушие
иногда отличается буквальностью. Человек уже не уверен в том, что имеет смысл есть виноград, или курить, или пойти в кино. Но пусть равнодушие остановится
здесь, у пустырей и убогих подмосковных сосен. Чтоб не захватило оно ни
земли, ни ветра, ни белых черствых южных дорог от скалы к скале, ни северных
дорог - однообразных и устремленных - от мысли к мысли. Если равнодушие умертвит кожу до неспособности кожей чувствовать
землю и ветер - сохраним дорогу и ветер в качестве наилучших условий движения мысли.
Чего человек боится -
смерти, болезни, умственной деградации, нищеты, одиночества, может быть
раскаяния?.. Может быть, остановки желаний, уничтоженных обвалившейся на него
попыткой - жить в самом деле? И тогда сквозь все, что в нем погибло, сквозь омертвевшую нежность и омертвевшую злобу,
- он пробирается к формуле спасения: хочу хотеть писать.
Труднее
всего хотеть. А чтобы писать - кроме способности писать, - нужны самые патриархальные вещи: здоровье и
усердие.
- Основное
ваше свойство - лень.
- Вздор какой! Спросите
людей... Я сижу за столом по двенадцать
часов.
- Нечего спрашивать. Вы
ленивы... ленивы... и от лени все зло, какое в вас есть.
529
Возвращение домой
Чтобы
понять это в человеке, нужно знать его на большой глубине озлобления.
Душевная лень - тайный
порок, ничего общего не имеющий с
обыкновенной ленью. Это бессознательное отвращение перед тем крайним
напряжением сознания, которым человек достигает своего предела. Вдохновение, вероятно, акт преодоления лени и страха.
Лень и равнодушие предохраняют от слишком разрушительных усилий.
Двенадцать часов за
письменным столом - быть может, это только
предлог для праздности. Профессиональные неудачи, гонорары, любовь - все это, может быть, только предлог;
особенно неудавшаяся любовь, заставляющая работать на себя воображение и
рассудок. Что же касается поденной литературной работы, то злоупотребление ею
приводит к состоянию, в котором животная бессознательность
постыдно смешана с переутомлением мозга. Против бессознательности есть
одно только средство - додумать до конца
свои мысли.
Люди,
много страдавшие от разлуки, могут, конечно, любить дорогу, но навсегда сохраняют
боязнь перед железнодорожными предметами.
Темная платформа и черные в своем земляном русле рельсы. За путями под фонарем
слепые без окон строения и зияющие окнами
отставленные на ремонт вагоны. Ветер, дымный и металлический. Мелкие цветные фонари и возня железнодорожных
людей в тужурках и блузах. С платформы видно, как в окнах тускло блестят верхние полки бесплацкартного
вагона. На вещевой полке, против
окна, расставлены кошелки, зеленые сундучки и черные чемоданы. Можно
отчетливо представить себе мигающую светотень жесткого вагона; деревянные
скользкие поверхности, от верхних полок - большие
треугольные тени. Неподвижный, с храпом,
воздух. Сверху свесились пятки лежащего на животе человека, и нудно
углом сползает одеяло. Внизу раскрытый во сне рот. Пассажир на боковом месте не ложился спать. Складным ножом он режет
скрипучий хлеб. Подробности чужого тела и платья раскрываются в
насильственной физической близости. Полосатые чехлы полощутся в открытом окне
мягкого вагона. На столике флакон с
притертой пробкой, две бутылки нарзана, что-то еще, прикрытое салфеткой.
Узкая светящаяся коробка ждет, чтобы под ее защиту торопливо вернулся человек,
высунувшийся на черную станцию, на перекресток разбегающихся путей; она явно
хочет быть контрастом, очагом безопасности,
залогом обыденной жизни - в лязгающей и мчащейся ночи.
На платформе, спиной к
нехитрым иллюзиям мягкого вагона, слежу, как
слова и строки сами собой вступают в сознание... Толкнуло и потащило ее,
и сразу погасла свеча, при которой Анна читала книгу, исполненную обмана и
горя. Или -
Вагоны шли привычной линией...
530
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
Или лучше -
Тоска дорожная, железная,
Свистела, сердце разрывая...
Железнодорожный ландшафт
разбит на параллельные планы. На первом плане деревья мчатся мимо; кусты
сливаются; телеграфные столбы отрываются от края окна и плавно ускользают. По
мере того как первый план отступает, из-за него надвигаются предметы следующего
плана, за ними третьего, четвертого... железнодорожный
ландшафт охвачен вращательным движением. Маленькие отрезки первого плана
быстро проносятся в кадре окна, и медленно
проходят большие пространства горизонта. Иногда, параллельно первому
ряду строений или кустов, строения или кусты стоят близко на втором плане. И
при встрече оба ряда рывком раздирает в разные стороны. Круглые группы деревьев
с удивительной четкостью вертятся вокруг своей оси. Пустая равнина все так же
лежит в окне; но непрерывно сменяются отрезки разных почв и посевов. От этого
цвет земли напряжен и текуч.
В стекле, запачканном
раздавленными каплями дождя, - железнодорожный ландшафт. Телеграф перебирает в
небе вздымающимися и падающими проводами.
Мимо окна мчатся кусты и мокрые
шпалы. Сзади согнутая полукругом земля тихо движется по движению поезда.
И если связать оба движения, кажется - видишь
вращение земли.
В пятнистом стекле, как
уже много раз, знаки возвращения. Лесная зелень разного зеленого цвета -
черного, синего, серого, желтого, рыжего, -
но в конечном счете зеленого; в однообразной пестроте блеск белых
пятнистых берез. Или тусклые кусты глухим рядом у полотна. Или за оборвавшимися
кустами - низина, мокрая, кочковатая,
клочковатая; тоже бурая, рыжая, зеленая. В самом деле можно испугаться.
Зелень леса и зелень
болота на этом перегоне - такое же условие
дороги, как стук под полом вагона, как вздымающиеся и падающие под углом провода и в проводах темный
разорванный дым. Ветра нет, и дым не
стоит над составом толстой завитой колбаской, он валится с проводов и
без сопротивления уходит в листву.
Чего
же, собственно, человек боится? Небеленого потолка своей комнаты? визита к знакомым?
домработницы? рукописей на столе? жироприказов
из жакта или разговоров в издательстве? С этими вещами можно жить, но безостановочно; при возобновлении же происходит
замирание души.
Семафор
долго закрыт у маленькой станции.
Оштукатуренный вокзал.
Внутри служебные окошки и гладкие тоскливые
скамьи. Сбоку отгороженная площадка, на которой стеснились телеги,
хозяева и жующие лошади. Худая девочка, подгибая
колени, вытянув свободную руку, тащит чересчур тяжелое
531
Возвращение домой
ведро.
Длинный деревянный дом (начальника станции?) с занавесками и цветами в горшках, которые существуют на самом
деле, хотя мы считаем их стершейся литературной деталью. Серая виселица
качелей; между двумя осинами гамак, и девушка запуталась в сетке гамака
каблуками; над гамаком двое парней в майках и пиджаках. По вечерам люди долго
ходят взад и вперед перед вокзалом. По одну
сторону вокзала пыль, в засохших комьях большая дорога, бревенчатые дома с вывесками: 'Универмаг', 'Почта', на
телегах свалявшееся сено. По другую сторону, за полотном - внезапное отсутствие строений... Голое поле -
бесконечность земли, и рельсы - бесконечность пути.
Когда
человек возвращается из отлучки, он возвращается к дому, к труду, к любви. Я расскажу об одном возвращении человека -
назовем его Игрек.
Встрече предшествовал
страх. Так действует молодое вино - бросается в ноги, оставляя голову
спокойной. Есть такой темный физический
страх, проникающий в колени, в кончики пальцев, в живот, - и не имеющий
отношения к ходу мыслей. Мысли при этом
обыкновенные; только впечатления извне несвоевременно доходят до сознания.
Улица, автобус и лестница
прошли незамеченными. Страх собрался в короткую мысль: может быть, что-нибудь
уже случилось... Поэтому раскрывающаяся дверь, волосы (почему-то всего
заметней), улыбка навстречу и голос, назвавший имя, - были огромным поразительным облегчением. Страх спадал.
Он спадал все быстрее, когда тело уже было сжато руками и губы
прижимались к чему попало - к волосам и воротнику. Потом мгновение, когда двое, рассматривающие друг друга, оказываются
перед необходимостью заговорить. Они поспешно употребляют какие-то слова, не имея
понятия о том, какие, собственно, слова подходят к случаю.
- А я тебя ждал дома...
- Я не знала, в котором
часу он приходит...
- Эти же все поезда утром.
Покажись... Нет, я думал, будет хуже.
- Я уже здесь потеряла...
- Я тут нашел все письма и
телеграмму. Как же я мог ответить?..
- Я ничего не знала...
Бессмысленный
и нервный разговор, смысл которого в том, что он рука в руку и воссоздает домашнюю связь мелочей и жизней.
Вот
оно - чувство передышки. Удовольствие от падающего страха.
Если бы можно было
работать не отдыхая, многие из нас не стали
бы возражать против одиночества. Но отдыхать одному
532
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
нельзя, потому что
одиночество (если только оно не способствует отупению)
способствует тому высшему, трудному состоянию сознания, при котором
процесс постижения и творчества невозможно полностью
остановить. Одиночества не снимает ни взаимное понимание, ни хорошее отношение, ни хождение в
гости... Его снимает только наличие
человека, на которого обращено ожидание счастья, осуществимое или
неосуществимое - все равно.
Игреку же нравилось
послать телеграмму (значит, в этом городе он не один) или домашность общего
обеда и каких-то покупок; особенно же употребление всех этих словосочетаний с мы,
моя, обойдемся, я решительно против, - с их ответственностью и зрелостью.
Но
сейчас - попутно облегчению, попутно произносимым словам - он вспоминал, как они
прощались. Он тогда смотрел на нее, запоминая, - потому что он мнителен и, прощаясь, не
верит в предстоящую встречу. Он обнял ее
у печки, и его испугало, как долго сходились руки, не встречая препятствия.
Тело, оказывается, занимало незначительное пространство в центре пустого
скользящего круга объятий. Когда же руки сошлись наконец - ощущение непрочности
стало страшно ясным. Он узнал его; оно было то самое, которое сопутствовало
всему, перебивая другие - будь то ощущение
зрелости, или ответственности, или успокоения. Оно оформлялось точно - ежевечерним вопросом: встретимся ли мы
еще? Значит, сможем ли встретиться и захотим ли мы встретиться?
Он
вспоминал, с беспокойством присматриваясь к сходству между прощанием и встречей. С каждым месяцем все
понятнее становилось, почему начало этой
любви походило на удивление или на боль в области сердца.
- Для себя я больше не жду
ничего... Я не знаю, уменьшилось ли мое
чувство. Оно хуже чем уменьшилось - стало бескорыстным.
- Почему хуже?
-
Больше похоже на равнодушие. От равнодушия оно отличается только затихающей болью. И
этого мало. Жизнеспособное чувство от
равнодушия должно отличаться еще ожиданием.
Это
было следующее по счету возвращение Игрека. Оно существенным образом отличалось от
предыдущего.
В
своем дневнике он тогда записал: 'Любовь, вероятно, состоит из трех иллюзий: иллюзии вечности, незаменимости и
неисчерпаемости. Без них любви нет, а на ее
месте могут действовать другие (и
очень сильные) импульсы - чувственное возбуждение, самолюбие, привычка.
Любовь, как и сильная
боль, непременно сопровождается непредставимостью прекращения этой любви или
боли. Потому что представить себе прекращение - это и значит на данный момент прекратить. Так образуется иллюзия вечности.
Иллюзия незамени-
533
Возвращение домой
мости - это уверенность в
том, что любимый человек если и не самый
лучший, то единственно возможный. Но главная из трех иллюзий - в
непрерывности ожидания, в том, что любимый человек - неисчерпаемая сила,
вырабатывающая счастье. И творческому действию этой силы подвержены любые явления
мира: кинокартины, пирожные, розовые закаты... Нет нужды перечислять.
Влюбленные ходят в театр, ездят за город, вместе читают книгу. Это бессмертное
желание всю действительность пропустить через любовь,
или осуществлять любовь на разных материалах.
Эротическое
ожидание - ожидание счастья, то есть душевного состояния, абсолютного, неразложимого и не
допускающего вопроса:
зачем?, ни вопроса: что дальше? Эротические ценности - объекты, относительно которых
дифференцируется и посредством которых
осуществляется ожидание, - всегда в то же время и цели. В любви желание равно
ожиданию; ожидание же - это желание с
расчетом на достижимость. Бывает любовь неудовлетворенная, но неудовлетворимой
любви нет, - это состояние скоропреходящее или
непереносимое. Если такая любовь не убила человека - человек убивает любовь чем придется: волей, работой,
развратом, рассеянностью. Если ничего такого не случилось, значит
неудачник нашел эротический эквивалент, предмет осуществимого желания. Смотря
по обстоятельствам, по темпераменту, по воображению - эквиваленты очень
различны; и в разной мере удалены от естественных целей счастливой любви.
Человек может желать, или быть вынужденным
желать, только целовать любимую женщину или только коснуться ее руки;
встречать ее на прогулке, смотреть на ее портрет; или только говорить о ней,
или только думать о ней.
Любое
из этих действий, если оно стало предметом ожидания, - станет источником
удовлетворения, пускай печального в своей условности. Об этом писали Шиллер и Жуковский:
Там
- сияло ль утро
ясно.
Вечер ли темнел -
В ожиданьи, с мукой
страстной,
Он один сидел.
И душе его унылой
Счастье там одно:
Дожидаться, чтоб у милой
Стукнуло окно;
Чтоб прекрасная явилась,
Чтоб
от вышины
В
тихий дол лицом склонилась,
Ангел
тишины.
И, дождавшися, на ложе
Простирался он;
534
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
И
надежда: завтра то же!
Услаждала сон.
Время годы уводило...
Для него ж одно:
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
Стукнуло окно...
Покуда его любимая девушка
не ушла в монастырь, рыцарь Тогенбург просто
хотел на ней жениться. Так подстановка эквивалентов, все удаляющихся от
первичной цели, оказывается страшным
возбудителем. Недостижимое разрослось; и ожидание, мучительное и
отвлеченное, всей своей силой ложится в узкий участок бытия, еще доступный материально,
- в прикосновение, в слово, в письмо. В
любви всякий имеет то, что он заслуживает... а иногда даже то, к чему
бессознательно или тайно стремится.
Существует
предел, близ которого разрушается эротический эквивалент, - предмет осуществимого желания. Предел разный для людей
разного сексуального типа - в разных обстоятельствах. Одни еще вознаграждают
себя, провожая любимую женщину из театра,
но уже не находят удовольствия в том, чтобы, прячась между деревьями,
незримо присутствовать при ее прогулке. Иные начинают
скучать, лишь только им не остается ничего другого, как смотреть на освещенные окна. Установить
предел заранее трудно. Но где-то каждый теряет свое ожидание'.
'Мне же, - писал Игрек в
своем дневнике, - в этих отношениях нужна была обыкновенная близость - невзирая
на эквиваленты. Я бываю слаб, покуда мне
чего-нибудь хочется. Так возникает
заблуждение, будто меня можно без опасения гнуть. На самом деле меня можно гнуть только до точки,
определяемой равновесием между желанием и достижением; причем формулу
этого равновесия я храню про себя. У женщин есть в обращении с людьми дурацкая
неосторожность... Стоит меня перегнуть - и я становлюсь совсем деревянный,
сухой и глухой, навсегда очень вежливый, и меня уже нечем взять'.
Она: - Мне надоело, что вокруг все люди старше тридцати
лет. Что-то в них есть неприятное.
Игрек: - Я объясню вам - что в них неприятного. Люди после
тридцати лет хотят, чтобы их любили. От тридцати до сорока лет человек
нетерпим. До тридцати, видите ли, мы не умеем себя беречь. В юности это умеют
только глупые эгоисты.
- Что же после сорока?
- Ну, после сорока человек
охотно делает скидку. Но у нас, у тридцатилетних - тридцатипятилетних, есть
какое-то чувство невозвратимой полноты,
максимума, который жалко продешевить.
- Так это и есть
неприятное?
- Да.
Вы, например, когда кончилась наша счастливая любовь, полагали, что теперь-то начнется моя несчастная...
Неверно. Мою
535
Возвращение домой
способность к безнадежной
любви я в юности всю истратил... вы догадывались об этой истории. Вы же
говорили когда-то: какая бессмыслица любить
человека, у которого была несчастная любовь... и объясняли очень
резонно: несчастная - значит, настоящая. И это много лет, - говорили вы мне, -
что от тебя осталось?.. Да, все, что было
потом, могло быть только видимостью неудавшейся
любви. Видимость возникала, потому что я умею сокращать эротические
требования в их объеме, незаметно сохраняя за ними интенсивность. Вас же я
любил всегда - при условии взаимности. Под конец
это могла быть странная взаимность - например, основанная на вашей душевной
праздности. Когда в последнее время вы повторяли мне, что глубоко ко мне
равнодушны, - я не верил. Это непостижимо, но я не верил. Я думал, это надрыв.
Потом... Помните разговор на даче? Вы тогда говорили: твое чувство как бумеранг
- оно всегда возвращается к тебе. И еще в какой-то n-ый раз сказали, что вы ко мне равнодушны. И это
как-то так подошло... все давящее и темное стало вдруг до облегчения ясным. И
сразу, посреди разговора, в первый раз я поверил. Я перестал ждать.
- Не понимаю. Ждать -
чего?
- Счастья ждать, отдыха
ждать. Ждать тебя.
Общеизвестно, что
влюбленные - подобно детям, дикарям и поэтам - занимаются словотворчеством.
Разговор их - диалект со своим кругом узуальных значений, не только потому, что
у них существуют отдельные, им одним
понятные интересы, воспоминания, привычки, но главным образом потому,
что любовь заведомо превращает в ценность слово любимого человека. И чем
больше в этом слове от случайного, от иноязычного, от грамматического ляпсуса -
тем вероятнее, что любовь поймет его как неповторимо-подробное, единственно точное выражение неповторимых соотношений.
И закрепит в своем диалекте.
Но вот как они
разговаривали за обедом, когда Игрек на этот раз вернулся из отлучки:
- А я не в силах есть
консервы после этой дороги, когда мы опоздали.
Мне опротивело; я ела судака всю дорогу. У нас не было вагона-ресторана, и
вообще мы всю дорогу голодали.
- Я уж думал, когда сходил
в Киеве, что вы ничего не найдете; я эту банку положил на выступ под столиком.
Между прочим, мой сумасшедший родственник встречал меня до пяти утра, сидел на вокзале. Главное, если б он вышел на перрон,
он бы меня нашел. А он боялся меня пропустить, номер вагона не знал и стоял у
выхода. В буфете потом искал.
- А утром он вас встретил?
- Нет. Не хватало, чтоб он
до половины десятого... Я прямо поехал к ним.
- А того, с верхней полки,
в Ленинграде почему-то встречали две страшные старухи.
536
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
- И что они с ним сделали?
-
Ничего. Все вместе поехали.
- Его должна была
встретить машина.
- Не видала. Мы же
опоздали на десять часов.
- Вы не можете больше
судака. А я с этими котлетами... Она сделала
чудовищное количество. Я вчера котлетами завтракал, обедал; сегодня завтракаю, обедаю...
- Они
вкусные.
- Хотите еще?
Каждый,
кто любил и переставал любить, знает опустошающие встречи с предметами и словами, которые только что
были обещанием и движением - и стали одномерными и удручающе равными себе самим.
К
одномерным вещам неприменима гипотеза неисчерпаемости, самая важная из всех гипотез
любви. Всякое прямое, несимволическое
наслаждение заранее представимо по содержанию и объему. И потому его можно
желать и требовать, но нельзя ожидать особым,
в глубину уходящим ожиданием.
Ожидание
разрушается много медленнее, чем любовь, чем иллюзия неисчерпаемости, придающая ему силу. Чего
человек ждет? - стука в дверь, улыбки в
раскрывающейся двери, чувства падающего страха... Ждет бессмысленно, зная,
сколько длится улыбка и облегчение.
Дневник:
'Инерция -
двигательная сила, противоположная ожиданию,
но эквивалентная ему в динамике душевной жизни. Самые дробные знаки неосуществившихся эмоций даны нам не только в зрелище уходящего поезда, но в движении
руки, берущей перчатки, но в тяжести пальто, когда мех, притрагиваясь к
губам подающего пальто у двери, возбуждает
печаль, которая некогда казалась неизлечимой. По макету эмоций разум все
еще познает их строение. И далеко на периферии знакомые сокращения нервов воспроизводят преданность быстро и безошибочно.
Это условные рефлексы преданности и печали, воспитанные долгой привычкой
чувств и маниакальностью мысли, годами
устремленной в одну точку. И человек, который давно спокоен, маниакально
дорожит старым несчастьем. Он дорожит
измененным состоянием сознания, свободным от холодной нормы
справедливости, от унылой нормы самолюбия;
опрокинутым равновесием... и так велика прочность этого невозможного
равновесия, что оно переживает годы, страдания и, что удивительнее, - переживает
страсть, которая сделала его возможным'.
Тишина в жизни человека
(от тишины не избавляют чуткие шаги по
коридору) - то же самое, что неторопливость в жизни человека. Это мир его
никуда не зовет. Равнодушие подобно темному воздуху комнаты, тишине, нищете или отсутствию аппетита.
537
Возвращение домой
У человека, например, нет
денег. Ему подают картошку без масла, и он садится за стол, с некоторым
удивлением и удовольствием чувствуя, как ему безразлично - ветчину он будет
есть или картошку, с маслом она или без масла. В тарелке размята беловатая и
зеленевшая неприятная на вид масса. Он осторожно нажимает вилкой, и сухая
картошка узкими крошащимися и рушащимися
стенками выдавливается сквозь зубцы. Такие вещи делают дети, не умеющие
себя вести за столом. В детстве это кажется
интересным.
Неясно - можно ли жить, не
отдыхая. Если мы не отдыхаем, то часто не потому, что у нас нет времени, но
потому, что для отдыха у нас нет поводов,
кроме усталости. Это недостаточный повод.
Если отдых - только остановка работы, если, по сравнению с работой, он лишен нового положительного
содержания, то усталость все равно никуда не уйдет. Она только на время
освободит мускулы и веки, - загнанная в глубину, ближе к сердцу, и там, в глубине, мешающая сердцу биться.
Хорошо было бы тишину
приблизить к спокойствию. Пока что тишина натянута ожиданием. Что, если для
него это последнее ожидание стука в
наружную дверь, еще стука, голоса, срывающего тишину? Ожидание бессмысленное, или имеющее чересчур ограниченный
смысл, - потому что оно в самом деле направлено на стук, на раскрывающуюся дверь и бесконечно короткое облегчение, на улыбку бессмысленного облегчения.
Случайности
отпадают, теснимые закономерностями, пока не останутся в чистом виде - человек и мысли
человека. Это, собственно,
сюжет 'Робинзона'. Робинзону пришлось жить в чистом виде - и он не погиб. Дефо рассказывает о том, как он
не погиб. А что сталось бы с Робинзоном, если бы у него не было Пятницы, то
есть иллюзии, что в мире он не один?
Из соединения двух
человек, потерявших способность любить, не получается ничего, кроме соединения;
и если оно оказывается до странного прочным, то именно по принципу встречи на
необитаемом острове. Каждый из них находит
другого не как незаменимую ценность,
но как подходящую случайность и средство применения пустующих душевных способностей. Одному нужно препровождение
времени, другому - отдых. И он дергается и нервно отстаивает свой отдых, заключенный в единственном человеке. И от
нервности по временам ненавидит и даже любит хозяина своего отдыха. И хотя они
проводят время друг с другом очень плохо, но, как все слабые люди, они боятся
времени и потому не могут перестать его
проводить.
Эти
связи, основанные на душевном бессилии действующих лиц, выдерживают годы злобы
и скуки, чтобы потом мгновенно погибнуть под новым содержанием жизни.
538
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
Игрек: - Итак, в своей
жизни я устанавливаю сюжет 'Робинзона'... Человек, оставшийся с миром
один на один, - спасается.
Она: - Между прочим,
это очень скучный сюжет. Потому что Робинзон все время делает то, что и
без него давно уже сделано.
- А-а-а... в самом деле...
Об этом я не подумал...
- Я испортила вам сюжет?
- Да. Я вам отомщу. Дело в
том, что вы - Пятница.
-
Почему Пятница?
- Пятница нужен для того,
чтобы Робинзон воображал, что он на земле не один.
-
Так я могу быть Пятницей для вас и еще чем-нибудь для себя. Разве обидно быть Пятницей?
- Ну, он ведь эфиоп
какой-то...
- Не
смущайтесь.
- В самом деле... Как это
мне не пришло в голову... Все, что делает Робинзон, - уже сделано...
- Это мне еще в детстве
ужасно не нравилось.
Дневник:
'Помнишь -
непроходимо долгий день на маленькой станции.
Пыльный ветер, и небо прямо над чемоданами. Скверный обед в столовой с оловянными ложками, которые глухо стучат о
тарелку. Сильнее всех чувств было чувство удивления перед этой вязью обыденных действий, уцелевших в
разорвавшейся жизни... Помнишь
разговор на бревнах, непонятной обыденностью похожий на обед... Это ощущение подвешенного, раскачивающегося времени, которое нам дает очевидность ссоры,
смерти, третьего звонка. Это
настоящее, которое еще длится, хотя, собственно, его уже нет, потому что
очевидность конца изменила его до неузнаваемости.
И то, что оно все-таки длится, наполняет нас бессмысленным удивлением'.
Через
канал, Марсово поле, Фонтанку - к Неве. У города тоже есть своя легкость, свои способы вызывать ровный шаг,
который уже не хочется остановить. Асфальт
и большие ряды домов помогают телу найти меру шага, меру дыхания и меру
покачивания рук. Когда же в дали улицы, между домами, открывается вдруг слабо
окрашенное небо, путник переживает чувство дороги. Темную необходимость идти и
идти до конца - он переживает больнее и взволнованнее, чем ему случалось
пережить ее в лесных просеках. Ведь что бы путник ни говорил по этому поводу,
он знает в душе, что идти ему не лесом, не полем, а городом.
Ровнее
всего дыхание на Неве, где внезапно прервавшийся, широко расставленный город.
Фонтанка изогнулась серым парапетом. В конце мост короткой дугой, и на Неву выходят три
пустых овала. В левом овале прошла
маленькая моторка. Фонтанка бле-
539
Возвращение домой
стит
на солнце гранитом и сальной водой с рыжей и радужной накипью у парапета. Вода затенена деревьями и облаками.
Крупные черные, синие и серые пятна зелени, неба и облаков сплываются в
медленной вязи желатиновых овалов. У Летнего сада в воду падают листья. Пестрые
листья засыпали темное отражение листвы. Над выгибом моста - верхушки зданий,
которые в этом городе сочетаются так, как если бы лучше уже нельзя было
сочетаться.
Очевиднее
всего это у Дворцового моста. Автобус, кренясь, заворачивает к университету. Можно сойти на углу и
стать посреди прекрасных вещей. Огромное небо, Нева и гранит, в сквере подстриженные деревья, низкий фронтон Фондовой биржи,
петропавловский шпиль, в который ослепительно ударило солнце; грубая и
великолепная лепка Ростральных колонн; расставленные колени Нептуна... грязный гипс и зеленая медь на красном
торсе колонн... этот от моста идущий свободный поворот отливающего
чернотой асфальта; двойное течение асфальта к набережной и к Бирже, означенное
рельсами и ребристыми следами проходящих машин. Широкие плоскости неба, воды и
асфальта, и между асфальтом и небом - зеленый, в белых перчатках милиционер,
прямоугольными жестами регулирующий уличное
движение.
Этот город - не только
социальное целое; он существует еще и сам по себе, подобно фактам природы или
искусства. Но в какой-то другой инстанции
оказывается, что он своими плоскостями и
широкими поворотами, водой, камнем, листвой - имеет близкое отношение к способности мыслить, к упрямству, к
тому, как человек поднимает свою тяжесть, к движению судьбы, которую
надо отжимать и отжимать, пока она не станет целесообразной.
Что ж, в солнечный день
возвращение домой приобретает окраску оптимизма?
И не торжествует ли малооригинальная схема - индивидуалист, запутавшийся в
собственных сетях, спасается
творчеством и трудом, принадлежащими общему?
Пока
отвечу: сильнее всего я хочу, чтобы восторжествовала эта малооригинальная схема.
Два
витых металлических столба у середины Дворцового моста с силой возбуждают всегда одно и то же воспоминание.
Сначала долгий летний закат неестественно
пышной раскраски. Потом еще дольше - послезакатные цвета, вязкие и
нежные, молочно-розовые и водянисто-голубые.
Постепенно все становится стертым, ровным, непонятно светлым. Все, кроме
узкой закатной зари, которая останется до утра последним видимым источником
света. Фонари безжизненно горят на мостах и на Марсовом поле. Над шлемом
Суворова встала единственная звезда. Через Троицкий мост, уходящий в зарю, переваливаются машины. Проходят
последние трамваи. У них собственный желтый свет, отделяющийся от осве-
540
ЧЕТЫРЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
щения ночи. Они проходят
по мосту, до пояса светящиеся и прозрачные, унося в решетке опущенных окон
пустое небо и маленькие головы пассажиров.
Третью
ночь жадно хожу по улицам, чтобы только поймать подъем. Площадь осталась позади, и разведенный мост
неторопливо встает
навстречу. Эту странную процедуру, совершающуюся в недоступной тьме третьего часа, обнародовала белая ночь. Мост остановился стеной; если зайти сбоку - он стоит
двумя вздыбленными обрубками. Под
прямым углом к верхнему краю, над пролетом воды и неба, крестом
запрокинут трамвайный столб.
Эта ночь не безлюдна. В
скверах тесно (теснее, чем позволяет свет) сидят влюбленные, и бездомные
дремлют, свесив голову на руки, на мешки и баулы. У парапета торчат мрачные
удильщики. Белой ночью вам непременно
встретится человек, который бродит здесь потому, что с ним случилось несчастье.
На гранитной скамье девушка с непокрытой головой, в жакете, надетом
поверх ситцевого платья, перелистывает книгу. Она явно готовится к зачету, не
обращая внимания на белую ночь и на солнце, встающее за Александровской колонной.
И среди людей, которые в
этом диковинном свете любят, тоскуют, удят, читают, упрямо пережидают ночь, все
туже и туже натягивается ощущение жизни.
В
юности, претерпев неудачу, человек говорит: 'Ах, так... в таком случае я ухожу от мира'. После тридцати лет
начинаешь понимать, что от иных вещей уйти нельзя, а уход от других безнадежно
суживает сознание. Суть жизни не в том, чтобы поднять самую большую тяжесть, но
в том, чтобы поднять самую большую из
посильных тяжестей. Это основная проблема организации труда. Для
творящих - мир никогда не был самоценен. Но они оставались в миру, он был для
них чувственной радостью, опытом, отдыхом.
Никто из них не отказывался от опыта, и сколько я знаю, мало кто
отказывался от отдыха (будь то семья, или охота,
или карты).
Есть вечные формулы, еще не
требующие замены. Так - днем человек работает и вечером отдыхает. Целый день он
поднимает свою тяжесть, чтобы вечером
сбросить ее у порога. Ничего лучшего пока все равно не придумали. Потому
что день не календарная условность. Каждый день кончается на границе ночи и
сна, как действо с собственной развязкой.
Мы
знаем: если зрителю обещан благополучный исход, он спокойно, как на
ненастоящее, смотрит на очередные бедствия и страхи. Это happy end - и ничто не сравнится с его оптимистической, утешающей силой.
Много ли надо вечером
человеку? - Чтобы отходили мышцы и нервы,
чтобы размягчались мысли, чтобы от закипающего чайника поднималась в
лицо бесцельная теплота. Чтобы горе, отложенное до утра, пришлось бы на новую
единицу времени.
541
Возвращение домой
Игрек: - Не выношу, когда ты вечером от меня уходишь.
- Я не всегда могу...
-
Нет... Когда ты уходишь утром, днем - я не спорю. Известно, что днем есть дела и нужно ходить по делам. Но
уходить вечером неестественно. Это непонятно
до боли...
Тем,
кто находит смысл в преходящих и разрозненных ощущениях, по всей вероятности все равно, в котором часу
испытать радость. Но люди рассудочные и сентиментальные понимают нелепость
дневных встреч, с развязкой прощания. Безумцы, сами себе расставляющие тоску, которая захлопнется
безошибочно.
Вечер
механически выдвигает задачу отдыха. Человек нерешительно стоит посреди комнаты; он даже думает - не
пойти ли в гости? И когда эта мысль
наполняет его соответствующим отвращением, он ложится отдыхать на диван.
Он остановил работу и ждет, когда же
наступит качественно иное состояние души. Но ничего такого не заметно.
Вместо
того на него падает скука - плод неудавшегося отдыха. Время, которое он теряет,
дошло наконец до сознания. Он слышит, что
время шумит у него в висках, как кровь; что время течет, как дыхание... Тогда
человек встает в испуге и ищет сброшенную дневную тяжесть, чтобы скорее поднять
ее на себя.
1931