Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://www.schools.keldysh.ru/school1413/lit/Web_lit_med/posl.htm
Дата изменения: Thu Apr 8 09:13:08 2004 Дата индексирования: Sat Dec 22 02:31:25 2007 Кодировка: Windows-1251 Поисковые слова: п п п п п п п п п п п п п п п |
В июне 1939 года Марина Цветаева вернулась ив Франции, где жила с ноября
1925 года, в Москву. И здесь началась самая драматическая, хотя и
короткая, часть 'романа' поэта с городом.
Цветаева вернулась в Москву после кровавых Варфоломеевских ночей и лишь
на вокзале узнала об аресте сестры Аси. Ее муж - Сергей Яковлевич Эфрон,
которого она когда-то поклялась не бросить, был болен и близок к
отчаянию. Цветаеву не расстреляли, не арестовали - ее казнили
незамечанием, непечатанием, нищетой. В своем дневнике она записала:
'Живу, никому не показываясь: Впервые чувство чужой кухни. Безумная
жара, которой не замечаю: ручьи пота и слез в посудный таз' (цитаты из
дневников Цветаевой в книге Марии Разумовской 'Марина Цветаева'
(Оверсиз Публикайшен, 1983). Наконец-то состоявшаяся встреча с Анной
Ахматовой взволновали ее, но в чем-то разочаровала их обеих - слишком
они были разные. Пастернак пытался помочь Цветаевой, но прежние близкие
их отношения так и не восстановились. Цветаева горько призналась в
своем дневнике: 'Не за кого держаться:' Затем арестовали ее дочь Алю и,
наконец, ее мужа С. Эфрона. Вот из чего свилась та петля, на которой
впоследствии повесилась Цветаева.
Дело не только в том, что Марине Ивановне оставалось жить всего два года
и два месяца. Арест дочери в августе и мужа в октябре тридцать девятого
, война, трагическая безысходность, которая привела Цветаеву к решению
оборвать свою жизнь, - все это предстояло. Драматизм с самого начала
заключался в том, что в Москве для Цветаевой но оказалось места. Столица
се отвергала, не впускала. 'И кто она такая, чтобы передо мной
гордиться?' - с грустным юмором обмолвилась Марина Ивановна в одном
письмо. Вот маршрут цветаевских кочевий за это время: подмосковные
Болшево и Голицыне, затем - чужие квартиры, где временно приходилось
снимать комнату. О постоянном жительстве в столице не могло быть и речи:
тогдашний секретарь Союза писателей А. Фадеев твердо написал Цветаевой
в ответ на ее просьбу о жилище, что в Москве нет 'ни метра' (это в то
время, когда для вернувшегося из той же Франции Куприна нашлось
постоянное жилье)...
Так Цветаева встретилась со своей третьей Москвой - с негостеприимной
хозяйкой, выгонявшей из дома на улицу, из тепла и света - в темень и
холод. Жизнь за городом, с бесконечными черными холодными ночами,
повергала Цветаеву в ужас и депрессию; она, естественно, предпочитала
стоившие немалых денег чужие московские углы, с неуютом и хаосом
посторонних и собственных вещей. Москва, сегодня не принимавшая поэта,
словно бы мстила за то, что Цветаева некогда покинула ее. Впрочем, по
сути оно и было так... Но, поскольку Марина Ивановна, при своем
внутреннем одиночестве, стремилась к общению, то знакомые,
преимущественно литературные (ведь приходилось зарабатывать на жизнь
переводами), у нее были. С теми из них, кто не шарахался от нее как от
жены и матери репрессированных, можно было побродить - по Замоскворечью
, Воробьевым горам, даже съездить за город. И конечно, она читала свои
стихи, переписывала их и дарила. (Был и такой лик Москвы!)
По-видимому, Марина Ивановна в разговорах затрагивала свою больную тему:
бездомность в родном городе, свое право на Москву. И быть может,
задетая письмом либо бестактно оброненными словами одной знакомой, она
записала в тетрадь ответ ей. Этот документ и ныне - обвинение
человеческому равнодушию, так часто скатывающемуся к непорядочности.
Вот отрывок:
'...Я ничем не посрамила линию своего отца. Он 30 лет управлял Музеем,
в библиотеке которого - все мои книги.
Преемственность - налицо.
- 'Отец, мать, дед'... 'Мы Москву задарили'... 'Да Вы-то сами - что`
дали Москве?'
Начнем с общего. Человек, раз он родился, имеет право па каждую точку
земного шара, ибо он родился не только в стране, городе, селе, но - в
мире.
Или: ибо родившись в данной стране, городе, селе, он родился - по
распространению - в мире.
Если же человек, родясь, не имеет права на каждую точку земного шара -
то на какую же единственную точку земного шара он имеет право? На ту, на
которой он родился. На свою родину.
Итак я, в порядке каждого уроженца Москвы, имею на нее право, потому что
я в ней родилась.
Что можно дать городу, кроме здания - и поэмы? (Канализацию, конечно, но
никто меня не убедит, что канализация городу нужнее поэм. Обе нужны.
По-иному - нужны.)
Перейдем к частному.
Что 'я-то сама' дала Москве?
'Стихи о Москве' - 'Москва, какой огромный странноприимный дом'...
'У меня в Москве - купола горят'...'Купола - вокруг, облака - вокруг'
... 'Семь холмов - как семь колоколов'... - много еще! - не помню, и
помнить - не мне.
Но даже - не напиши я Стихи о Москве - я имею на нее право в порядке
русского поэта, в ней жившего и работавшего, книги которого в ее лучшей
библиотеке. (Книжки нужны? а поэт - нет?! Эх вы, лизатели сливок!)
Я ведь не на одноименную мне станцию метро и не на памятную доску (на
доме, который снесен) претендую, - на письменный стол белого дерева, под
которым пол, над которым потолок и вокруг которого 4 стены.
Итак, у меня два права на Москву: право рождения и право избрания. И в
глубоком двойном смысле -
Я дала Москве то, что я в ней родилась.
Родись я в селе Талицы Шуйского уезда Владимирской губернии, никто бы
моего права на Талицы Шуйского уезда Владимирской губернии не оспаривал.
Значит, все дело в Москве - мировом городе.
А какая разница - Талицы и Москва? <...>
Оспаривая мое право на Москву, Вы оспариваете право киргиза на Киргизию,
тунгуса на Тунгусию, зулуса на Зулусию.
Вы лучше спросите, что здесь делают 3 1/2 миллиона немосквичей и что они
Москве дали.
- Право уроженца - право русского поэта - право вообще - поэта <:>
Я - вселенной гость,
Мне - повсюду пир,
И мне дан в удел -
Весь подлунный мир!
И не только подлунный!'
Так Марина Цветаева, всегда утверждавшая, что 'рожденное состояние поэта
- защита', защитила - не только себя, но Поэта и Поэзию от
прижизненного и посмертного небрежения, свойственного мещанству всех
мастей, рангов и времен.
...А дальше началась война, бомбежки, паника, эвакуация из Москвы,
ставшая для Цветаевой роковой...
Настанет день, - печальный, говорят! -
Отцарствуют, отплачут, отгорят, -
Остужены чужими пятаками, -
Мои глаза, подвижные, как пламя.
И - двойника нащупавший двойник -
Сквозь легкое лицо проступит - лик.
О, наконец тебя я удостоюсь,
Благообразии прекрасный пояс!
А издали - завижу ли я вас? -
Потянется, растерянно крестясь,
Паломничество по дорожке черной
К моей руке, которой не отдерну,
К моей руке, с которой снят запрет,
К моей руке, которой больше нет.
На ваши поцелуи, о живые,
Я ничего не возражу - впервые.
Меня окутал с головы до пят
Благообразия прекрасный плат.
Ничто меня уже не вгонит в краску.
Святая у меня сегодня Пасха.
По улицам оставленной Москвы
Поду - я, и побредете - вы.
И не один дорогою отстанет,
И первый ком о крышку гроба грянет, -
И наконец-то будет разрешен
Себялюбивый, одинокий сон.
И ничего не надобно отныне
Новопреставленной болярине Марине.
Превратности эвакуации забросили Цветаеву сначала в Чистополь, а затем в Ела-бугу. Тут-то ее и настигло одиночество, о котором она с таким глубоким чувством сказала в своих стихах. Измученная, потерявшая веру, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила жизнь самоубийством. Могила ее затерялась.
Но Поэзия не умирает. Марина Цветаева и ее Москва - достояние нашей великой литературы.