Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://www.pereplet.ru/text/mongolin1.html
Дата изменения: Unknown Дата индексирования: Mon Apr 11 01:53:12 2016 Кодировка: UTF-8 Поисковые слова: п п п п п п п п п п п п п п п п п п п п п |
|
Проголосуйте за это произведение |
Монгольские истории ПОБЕГ Хватит музыки на всех! И останется чуть-чуть!.. Тишину в немых губах через лес тебе несу. Тени ползают в ногах, заплетаются в косу. Лес в сугробах как в воде — с тишиной в губах плыву: Буду счастлив как нигде — ни во сне, ни наяву! . Солнце катится за мной: «Подари мне тишину! Собираюсь на покой, в тишину уткнусь — усну». Говорить я не могу, отвечаю как могу: так и так, прости-прощай! не завидуй, не смущай! тишину не для себя, для любимой берегу. Солнце молвило «Как жаль!» — и скатилося с горы. День зарылся, где лежал, притаился до поры. С тишиной в губах плыву не во сне, не наяву. . Спрыгнул месяц с облаков, пляшет месяц предо мной: «Без обид, без дураков — поделись-ка тишиной!» Говорить я не могу, отвечаю как могу: так и так, прости-прощай! не упорствуй, не стращай! тишину не для себя, для любимой берегу. «Всё понятно. Ну, пока!» — рассмеялся и исчез. Может, прыгнул в облака, может быть, в сугроб залез... С тишиной в губах плыву не во сне, не наяву. . От любви на волосок! Лёгкость чувствую в руках! Нежный белый лепесток берегу в немых губах. Через лес к тебе плыву не во сне, не наяву. Наслаждаюсь тишиной как единственной тобой. 1998; 1999 ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЁННЫЕ: ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ Какой пустяк сразиться с великаном, когда грохочет сердце-барабан! И даже пусть не просто великан, а тридцать великанов — не устану сносить им головы, вытягивать хребты и наводить висячие мосты из их хребтов — над реками их крови! Какой пейзаж откроется с моста! Но совесть почему-то нечиста... А спросишь у кого — на полуслове они тебя же спросят самого: «Хоть что-то, кроме сердца своего, ты слышал хоть когда-нибудь, приятель?» — и в сторону. И я уже не я. И кровь внизу — как будто бы моя... Но им во след кидаю гневно: Нате! — и сердце исторгаю из груди! И даже те, что много впереди, согнувшись в корчах, уши затыкают и плачут от натуги перенесть раскаты сердца: гибельную весть для мёртвых духом сердце выбивает; и голос его грозен и могуч... Но небеса очистились от туч, дохнули безмятежной синевою — и сердце замолчало навсегда. А небо стало глубже. Как всегда. Г Е Р О Й Не жди меня — героя больше нет! Я снял с себя лицо, обрезал руки, сточил клыки; сначала выл от скуки, потом привык... Отрёкся от побед — и стал другим: не плачу, не смеюсь; учусь спокойно жить; по швам не рвусь; стою столбом, а то — бревном валяюсь; врагов не помню, всех перезабыл; огонь в груди вином угомонил; не рыпаюсь — и даже не пытаюсь Н И К Т О С ума схожу. И скоро будет так: как будто я замёрз; крошась, ломаясь, тянусь к ножу; нож падает; пытаюсь поднять его (недобрый это знак: коль нож упал, за ним вот-вот придут); я плачу как дитя; за пять минут боюсь всего, чего могу бояться; зову на помощь всех на свете мам; в дверь постучат; хочу спросить: кто там? — и падаю; и больше не подняться ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Мой милый брат зеркальный, замерзаю! По городу стервятником кружу — Ищу тебя, нигде не нахожу; В чужие окна ночью заползаю Согреться; обессилевший вконец, Вгрызаюсь в пол и чувствую: «конец...» Но дом — не наш! И сон приходит дикий: Все жаждут зла... На огненном коне несётся Смерть, красива как во сне. «Меня!» — кричу, но сам не слышу крика. Она хохочет: «Только не сейчас!» — и след простыл, и свет её угас. Все жаждут зла: кривлянье, гоношенье, собачья свадьба, сучий карнавал: все в масках, чтобы я не узнавал, иные — не отбрасывают тени. Но ты меня учил, как на дух брать: Я рассекретил призрачную рать! С кем рядом приходилось быть порою, из жизни нагло в сон перебрались; а я их созерцай и веселись... Все жаждут Зла! Надменны, как герои, явились лилипуты-циркачи, Его посланцы, экстра-трюкачи. И вставились в меня самодовольно. Я в самом центре, голая мишень! большая бессловесная мишень... «Не бойся. Мы убьём тебя не больно», — уродцев хор гундосый выдул в нос. Я как стоял — по пояс в землю врос. Слетели маски на пол! Искривилось толпы заразной общее лицо. И тени поползли. В конце концов, как всё во сне, толпа преобразилась: что делать? никого не узнаю! Страх вечной жизни кожу рвёт мою... . Я в землю вжился. Ноги задубели, растрескались и ветками пошли. Сосу корнями влагу из земли... Глаза сдираю, чтобы не глядели на этот мой позор — в моём же сне! Другая Смерть, на пепельном коне, несётся мимо. — «Мама! Дорогая! Я здесь!! Остановись! Я мальчик твой!» — «Мой сын сопит в котомке за спиной. Тебя же, полудерево, не знаю! Скорей всего, ты просто сирота. Была б моя котомочка пуста — взяла бы полудерево с собою. А так — прости!» — И снова я один. Но я не сирота! я чей-то сын! — Глотаю воздух: рот набит корою; ещё минута — с ног до головы я задубел... Глаза мои, увы, несодраны остались на свободе, вертятся в новых лунках: луп да луп. Я дерево с глазами! Чудо-дуб! Спешите все! на дереве-уроде оставьте для потомков письмецо!!! Бутылочным осколком, как резцом, нарежут по бокам инициалы; кресты, кружочки — тоже по бокам; спина — святое место «дуракам», — кого-кого, а их всегда хватало; а задница — для путников приют: нарежут «был» и дальше побредут. Но грудь мою не троньте! Протестую! Уйдите прочь! оставьте для других! Для тех, в чьей голове родится стих священный — «Не забуду мать родную!» Всплакни, дитя, о матери своей и ножичком мне сердце отогрей. И снова Смерть! Торопится-несётся. Вся чёрная, как озеро зимой. А конь под ней — прозрачный, ледяной — того гляди, в осколки разобьётся. Фонтаном бьёт земля из-под копыт... Мой рот кривой дубовый не кричит, а руки от листвы отяжелели. Я умер в деревянной тишине! Но Смерть коня направила ко мне. Не смею даже думать... Неужели... — Сыночек мой! не прячься от меня! Во мраке ночи, в белом свете дня какое бы не принял ты обличье — дубовое, людское, волчье, птичье, — найду... Я просыпаюсь наконец И думаю: «конец... конец... конец...» Скорей, скорей! — наружу выползаю; По городу стервятником кружу — Ищу тебя; нигде не нахожу... Мой милый брат зеркальный! замерзаю! 1996; 1998 ЖИВОЙ 1 Зима ушла... А я остался Один-единственный живой. Не вышло с раной ножевой, От пули сразу отказался, Бежать — и в мыслях не держал, Не побежал. Я мог закончить как другие: Весне навстречу умереть; Покорным телом стать под плеть: «Бери меня, моя стихия! Я умер, жаждая весны! — Прополосни!» Но телу было неугодно Себя на чучело менять — Пример покорности являть; По-настоящему свободно: В нем кровь свободная течёт — И горячо! . Зима ушла. Что будет дальше — К несчастью, знаю наперёд: Земля в безвременье войдёт... Бездонна жертвенная чаша! — Её заполнит до краёв Чужая кровь. 2 Недели две Весна ликует, Мертвее мёртвого вокруг! Не выпускает плеть из рук, Всё полоскает, полосует; Живого места не найдёшь — Куда ни ткнёшь. Повсюду ищет преступленья — В себе находит палача! С тупым упорством по ночам Стрижёт распущенные тени. На пол-аршина каждый день Короче тень. И ночь от ночи всё короче. В отместку дню чернеет ночь; Она молочной стать не прочь, Но прокисать потом не хочет. Весне её не одолеть — Порвётся плеть. . Недели две, как я не умер. Без никого, без ничего. В колодцах сердца моего Бесятся ветры, злятся бури, — Вот-вот артерию порвут — Наружу прут. 3 Передо мной не поле боя, Не испытаний полигон. Я не ужален, не влюблён, Не выпал пешкою из строя. Я не препятствую Весне, Не спорю с ней. Я здесь затем, чтоб быть в ответе: Я выжил, мне и отвечать. Когда Зима придёт опять, Один-единственный свидетель, Себя на части разложу — И покажу. Не оплошаю, не сробею — Пройдусь от пяток до ушей: — Я не кормил в окопах вшей На пару с совестью своею, Отчизне верно не служил. Я просто жил. . Передо мной не поле боя — Кладбище свежее лежит. Не высекают скорбных плит, По мертвецам роднёй не воют: Не прячут мёртвых под землёй, — Закон такой. 4 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5 Живу один, неприкасаем, Меня боятся как чумы, Как воплощения зимы, Как жизни, кажущейся раем. Меня боятся просто так — Для них я враг, Запретный плод на дивном древе, Кусок свободы на кости, Предел как минимум шести Людских пороков, шаг к измене, Необходимость выбирать — Куда ступать. Свои бы голову скрутили, А эти нервно прячут взгляд и стороною норовят; Они не знают «или-или»: Где умер — там и копошись. Такая жизнь. . Живу один — не умираю, Всегда у Жизни под рукой, Один-единственный живой. Другим себя не представляю. Имею в метрике печать: «Не умирать!» 1999 ХВАЛЛА СУББОТЕ Хвала вам, котлы паровые! Хвала вам, лопаты с углём! Так жарко, что сердце вспотело и стала солёною кровь. Живущая в теле любовь, как вобла, покинула тело. За ней потекли косяком все чувства мои без разбора... Давлюсь табаком «беломора», кофейным креплюсь кипятком. И шилом тупым переплётным бездумно кручу у виска... Всё к чёрту! развязка близка! — я стал безнадёжным животным!.. Встречаю воскресный рассвет, застывши в оконном проёме. А солнце красно на подъёме. Как сердце, которого нет. 1998 СЕРДЦЕ 1 Завернул Алёша сердце В папиросную бумагу. Бечевой перевязал. — Ты продай его, Наташа, — Может, кто-нибудь да купит. Я носить его устал. Рубль предложат — не торгуйся. На полтинник — соглашайся. Сердце разве капитал? 2 Торговала день Наташа: Лытки, вырезка, грудинка, — здесь Наташу каждый знал. До мясца охоч народец: Мягше чтоб! чтоб крови больше! — покупая выбирал. Мимо свёртка ходят люди, Мимо Лёшкиного сердца: Дрянь товар! — невзрачен, мал. 3 Торговала день Наташа. Сердце честно предлагала, но никто не покупал. Пёс облезлый чуял сердце — Вкруг да около вертелся: нос покоя не давал. Пнула пса: «Пошёл отсюда! Убирайся, чёрт блохастый! Сердца ты ещё не жрал!..» 4 «На губах красна помада — На бумаге ярче крови!» — пёс торговке прорычал. И Наташа написала На ненужном сердце — «СЕРДЦЕ»... Лёшка б видел — зарыдал. Проходили люди мимо, Мимо Лёшкиного сердца: кто читал — и тот не брал. 5 Вечер взял своё: стемнело. Уходить пора Наташе. «Как быть с сердцем, кто б сказал? Для такого сердца надо Грудь огромную — как горы, и родную — как причал. У себя его оставлю, Сберегу для Лёши сердце. Он носить его устал». 6 Принесла Наташа деньги: — Продала я сердце, Лёша. Старичок какой-то взял. Лёшка деньги смял, затрясся, прошептал «спасибо, Птаха!» — рот скривил — и замычал... 1996 РОМАНС Не пугай меня — Я тварь тёртая! Навидался я В жизни всякого. Самого себя Видел мёртвого — И душа моя Не заплакала. Хоронил себя Среди бела дня. Отходную ветер Насвистывал. Не горланила Надо мной родня. Всё по-честному, Всё по-чистому. Навидался я В жизни разного. Сердцевина вся Моя выета. Сколько раз любовь В себе праздновал, Понимая сам, Что опять не та. Для неё себя Выжимал в стакан. А она: мол, пить Не приучена. Делать нечего — Сам себя лакал: Не её, меня Жажда мучила. И душа моя Не заплакала, Ничего нигде Не нарушилось — Мой товарищ-друг Стал собакою, Прикормила жизнь Друга лучшего. Не жалел я пса, Пса шалавого, Не нашёл в себе Чувства сильного — Разорвал без слов Пополам его: Не терплю я, друг, Духа псиного. Не пугай меня — Я тварь тёртая! Я на чёрный день Не откладывал. Пил я сладкую, Пил я горькую — Не закусывал, Так проглатывал. Не имею я На кого пенять, Не калеченый И не рохля я! Не советую Даже пробовать Напугать меня. Дело дохлое. 1999
Проголосуйте за это произведение |
|
|
Спасибо, что нашли такие стихи. Мне более всего в душу врезалось и в память "Сердце" и "Романс". Но куда делся автор? Нужно ли ему мнение читателя? Сам себя он поэтом не считает. А зря. В "Сердце" есть нечто, сродни космическому. Валерий
|