Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://www.epizodsspace.narod.ru/bibl/fant/keydin/07v_p.html
Дата изменения: Unknown Дата индексирования: Sat Apr 9 23:58:16 2016 Кодировка: UTF-8 Поисковые слова: п п п п п п п п п п п п п п п п п п п р п р п р р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п п р п |
Человек, сидевший за столом, сдвинутым к краю возвышения в большом конференц-зале, непрерывно колотил по столу председательским молотком. Микрофоны подпрыгивали, бумаги незаметно сползали к краю и падали на пол. Человек побелел от гнева, щека его заметно дергалась, точно нерв под электрическим током.
На него были направлены юпитеры, от света больно резало глаза, которые он и без того щурил от невыносимой головной боли. В ярком свете отчетливо проступали густые клубы табачного дыма, а в промежутках между клубами дыма и под ними - море лиц и жестикулирующих рук, какое-то кошмарное сборище корчащихся и неистово ревущих чудищ. Ручка молотка вдруг переломилась, и Десмонд Дж. Барнз, усталый, отчаявшийся, злой, забыл на мгновение, что в зале находятся пять сотен репортеров, забыл о своем положении руководителя отдела информации, проводящего пресс-конференцию в связи с заключительной стадией орбитального полета по программе ?Меркурий?, забыл даже о включенных микрофонах, стоявших на столе, забыл обо всем и, свирепо швырнув в сторону бесполезную ручку молотка, заорал: ?Черт бы вас всех побрал!?
От этого взрыва ярости задребезжали все динамики в конференц-зале, а звукооператоры, которые в тот момент на свою беду сидели в наушниках, вскрикнули от боли. Злобный выкрик и весь облик Барнза, обычно такого уравновешенного и невозмутимого, сделали то, чего он никак не мог добиться до этого. Пятьсот репортеров, наконец, справились со своим нетерпением; рев сотен голосов стал постепенно стихать, словно гудок локомотива, заворачивающего за гору.
Барнз сделал несколько глубоких, неровных вдохов и попытался взять себя в руки. Гнев не прошел, но Барнз усилием воли обуздал его, и, когда начальник отдела информации взял в руки микрофон, голос его уже звучал холодно и четко.
- Спокойно, спокойно! Если повторится что-либо подобное тому, что здесь только что произошло... - Он медленно выдохнул воздух. - Ни я, ни мои помощники терпеть никаких оскорблений больше не станем. И конференция на этом закончится.
Зал снова взревел.
- Прекратите! Разве можно что-нибудь понять, когда вопросы задают сразу сто человек? А тем более отвечать! Не могли бы вы объединиться и поручить кому-нибудь говорить от имени всех? Иначе мы далеко не уйдем!
Гул снова усилился, но на этот раз репортеры договаривались между собой, а не обращались к сидевшим за столом работникам информационного отдела НАСА, которые с радостью воспользовались короткой передышкой. Том Стинсон, помощник Барнза, прикрыв рукой телефонную трубку, наклонился ? к Барнзу и сказал ему на ухо:
- Я говорю с центром управления ?Меркурия?. Они ничем не могут помочь, Дес.
Щека Барнза снова задергалась.
- Что еще они говорят? - прохрипел он.
- Они не могут сообщить ничего нового. Говорят, чтобы мы придерживались первоначальной версии. Дескать, мы не можем обеспечить приводнение Пруэтта, как это планировалось ранее, потому что в районе посадки море бурное. Тот же вздор, никаких изменений. Мол, с кораблем и космонавтом все в полном порядке, просто мы воспользовались плохой погодой и стараемся набраться побольше опыта, тем более что полет проходит отлично. Еще они говорят, что...
- Хватит, - раздраженно перебил его Барнз. Он провел дрожащей рукой по взмокшим от пота волосам. Все та же чепуха. - Господи, Том, мы не можем больше продолжать этот фарс. Кое-кто из сидящих в зале отлично знает, что мы лжем. Они поддерживали нашу игру некоторое время, но...
Зал внезапно смолк. В центральном проходе стояли три человека. Барнз прищурился, чтобы разглядеть их, и похолодел. Ничего доброго ждать не приходилось. Боже, это же Грег Сондерс, сотрудник телеграфного агентства, опаснейший человек и страшная язва. Слева от него стоял Джек Киршбаум из телевидения, справа - Сид Прайс. Барнз знал, что Прайс - корреспондент одной из крупных нью-йоркских газет, но сейчас не мог вспомнить, какой-то ли ?Таймс?, то ли ?Трибюн?. Впрочем, это не имело значения.
Сондерс начал говорить медленно, отчетливо, тщательно подбирая выражения, и с первых же слов у Барнза перехватило дыхание. Гнев снова был готов прорваться, но отступил, беспомощный, перед рассчитанной точностью слов Сондерса, методически рассекавших и разоблачавших обман.
- ...и хотя мы относимся с пониманием к вашим оскорбленным чувствам, мистер Барнз, с не меньшим пониманием мы относимся и к собственным журналистским нуждам, не говоря уже о неизмеримо большем сочувствии к миллионам людей, которые хотят услышать, не скажем ли мы что-нибудь о том, что же происходит в космическом корабле и что в действительности случилось с майором Пруэттом.
Голос хлестал Барнза все сильней и сильней, он знал, что надвигается на него, ему казалось, что крыша проседает и готова обрушиться на Них, но он был не в силах ничего предотвратить...
- ...мы не ожидали, что окажемся в таком положении. Мистер Барнз, я теперь говорю от имени всех нас и... Голос Сондерса стал презрительно насмешливым.
- ...я хочу дать вам понять, что мы опубликуем сообщение точно в том виде, в каком я его сейчас изложу вам.
?Вот оно, - подумал Барнз и обхватил край стола так крепко, что побелели костяшки пальцев. - Сейчас из обоих стволов...?
- Мистер Барнз, вы лжец.
В зале воцарилась мертвая тишина.
- Мы уже знаем, что сообщение НАСА о продлении полета Пруэтта сверх сорока восьми витков было просто дымовой завесой. Погода в районе приводнения прекрасная. Никакого шторма нет. Далее, мы согласились с вашим требованием, чтобы эта пресс-конференция носила секретный характер. Нам это не понравилось и не нравится до сих пор; от этого дурно пахнет. Но мы согласились и намерены сдержать свое слово. Если же вы не скажете нам правды - сейчас же, немедленно, - мы разоблачим вашу версию, как злостную ложь, как надувательство, как бессовестный обман, направленный на то, чтобы скрыть правду о серьезной опасности, возможно грозящей Пруэтту. А теперь отвечайте: скажете вы нам правду или нет?
Барнз лихорадочно соображал, как быть. Слава богу, что Сондерс не обошелся с ним более круто. Официальной версии больше придерживаться нет смысла. Все они превосходно знают, что он лжет, но лично к нему претензий никто не имеет. Будь они на его месте, они бы, к сожалению, вели себя точно так же. Пожалуй, будет лучше сказать им кое-что, пока центр управления ?Меркурия? не установит точно, что именно случилось с капсулой. Он помотал головой, пытаясь собраться с мыслями. К черту приказы; придется сказать...
- Ладно, Сондерс. Но прежде чем начать, я хочу кое о чем предупредить вас, всех до единого. Все, что я скажу, по-прежнему не для широкой публики.
Он вскинул руку, чтобы прекратить крик, поднявшийся в зале после его предупреждения.
- Черт побери, я говорю так потому, что вынужден. Все, что я скажу, не должно получить огласки, пока не поступит подтверждения некоторых фактов. Однако если в течение следующего часа ничего не случится, я буду считать, что запрет снят, и вы вольны обнародовать все, что узнаете. Даете слово, что оправдаете мое доверие?
Сондерс, Киршбаум и Прайс оглядели зал. Из рядов донеслось сердитое бормотание, но громких возражений не было. Барнз знал, что если трое стоявших примут его предложение, остальные пойдут за ними. На этот раз заговорил Киршбаум:
- Ладно, Барнз. Мы согласны ждать... но не больше часа.
Барнз заговорил медленно, умышленно растягивая паузы между словами, чтобы усилить ошеломляющий эффект своего сообщения.
- Завершая сорок восьмой виток, майор Пруэтт начал готовиться к торможению. До этого момента телеметрическая информация была в норме. И тут...
Барнз замолчал.
- Ближе к делу, черт побери! - крикнул кто-то из зала.
Барнз смотрел в зал невидящим взглядом.
- Тормозные ракеты отказали.
Он никогда еще не слышал такого громового хора голосов. Тут только он понял, как поразило это известие людей, сидевших перед ним.
- Мы... мы пытаемся точно установить, каково положение. Б-больше я пока ничего не знаю.
Ноги у него подкосились, и он с облегчением упал в свое кресло. Еще минут десять в зале стоял невообразимый рев, потом все снова затихли.
Сондерс, белый как мел, обернулся к Барнзу и собрался что-то сказать, но не успел - в зал ворвался человек.
- Они передают! - задыхаясь, выкрикнул он. - Передают по телевидению из Нью-Йорка! Напрямую, не в записи! У них будто бы монопольное право передач из Кокоа-Бич. Сообщают, что у Пруэтта не сработали ракеты! И называют его ?пленником космоса?!
Послышались злобные крики и брань; у дверей и запасных выходов началась давка - разъяренные репортеры ринулись к телефонам. Накаленные до предела, они толпой вывалились из конференц-зала гостиницы ?Кейп Колони Инн? на шоссе, ведущее в Кокоа-Бич. Как подло их обошли с величайшей, небывалой сенсацией, обставили, обскакали... Но кто?..
В зале, где только что было пятьсот человек, осталось не более трех десятков. Репортеры двух крупных телевизионных компаний взялись за микрофоны, чтобы передать срочное сообщение.
Барнз сидел и беспомощно смотрел на все, что творилось в зале. Он увидел, как Джек Киршбаум подошел к репортеру телевидения, составившему себе ?имя? на научно-популярных передачах. Внезапно Джек протянул руку и сорвал с репортера наушники, зацепив при этом ухо и до крови ободрав его.
Прислушавшись к голосу в наушниках, Киршбаум в недоумении повернулся к Сондерсу и Прайсу.
- Прямая передача! Боже праведный, да ведь он все передавал отсюда, все, что происходило!
Он бросил наушники, круто, стремительно повернулся и с размаху ударил телевизионного репортера кулаком по лицу. Бывший авиадесантник вложил в удар все сто с лишком килограммов своего веса.
Но это уже ничего не меняло. Вся страна уже знала, и повсюду творилось что-то невообразимое.
Пруэтт жил теперь в мире, в котором было по семь рабочих дней в каждой неделе, а всякий день был до отказа заполнен столькими делами, что их просто было невозможно переделать. Препятствия одно за другим вставали перед ним, и надо было напрягать все силы, чтобы преодолевать их; за очередным препятствием он мог немного помедлить, то есть вернуться к нормальному, каждодневному, совершенно бешеному темпу. Джим Дагерти не отставал от него и был как бы его вторым ?я? - он взваливал на себя как можно больше работы, занимаясь бесчисленными мелочами, требовавшими хладнокровия и внимательности, и давая этим возможность Пруэтту сосредоточиться на тех задачах, которые были непосредственно связаны с предстоящим полетом.
Пруэтт изучил капсулу ? 15 намного лучше, чем любой самолет, на котором летал. Кроме космического корабля, в жизни для него почти больше ничего не существовало; Пруэтт поставил перед собой задачу познать, не только разумом, но и инстинктом, буквально каждый квадратный сантиметр капсулы, каждую крошечную деталь ее оборудования, каждый элемент работы всех ее главных и второстепенных систем.
Получив в условиях жестокой конкуренции право на постройку космического корабля, предназначенного для орбитальных полетов американцев, инженеры компании ?Макдоннелл? с самого начал оказались в затруднительном положении. Их ограничивали возможности ракеты-носителя ?Атлас?; им были поставлены жесткие пределы и по весу, и по размерам капсулы. Получался грубовато-смешной парадокс - человеку, забрасываемому ракетой в бесконечное пространство космоса, отводилось пространство, столь ограниченное...
Инженеры работали настойчиво и упорно, стремясь обеспечить космонавту максимальные удобства при минимуме имевшихся у них возможностей. Пруэтт понимал, что тут уж ничего не поделаешь. В сущности, в его округлой капсуле было не больше места, чем в телефонной будке, а ни один человек в здравом уме не захотел бы просидеть трое суток в телефонной будке.
Впрочем, в действительности человеческому телу в капсуле было гораздо удобнее, чем это казалось на первый взгляд. Космонавт вовсе не лежит на спине, как считает большинство непосвященных. Он находится в полулежачем положении, спина немного приподнята, а колени чуть возвышаются над головой. Каучуковая и пластиковая обивка контурного кресла точно отформована по телу космонавта и необычайно комфортабельна.
Пруэтт с нетерпением ожидал первых мгновений невесомости. Когда, в порядке тренировки, он лежал по нескольку часов в контурном кресле капсулы или тренажера, это бывало очень утомительным. При нормальном тяготении в полулежачем положении кровь отливала от ног к туловищу, и даже пустячное неудобство вызывало сильнейшие боли.
Но в космосе... Собственно - говоря, даже русский корабль ?Восток? не так уж велик с точки зрения земных масштабов. Все дело в том, что в состоянии невесомости самый незначительный дополнительный объем дает колоссальные преимущества. Этого достаточно, чтобы русские космонавты могли, например, расстегнуть привязные ремни и распрямить тело.. Не так важно, что они могли стоять, - в условиях невесомости нельзя ?стоять?. Там, где нет верха и низа, это понятие теряет смысл. Но Николаев первый станцевал ?космический танец?. Плавая в воздухе, совершенно невесомый, он ухватился обеими руками за выступы в кабине, тщательно уравновесил тело и начал вертеться. Он вращался и вращался с восхитительной легкостью, без малейшего дополнительного усилия, и прекратить вращение ему удавалось, лишь ухватившись за что-нибудь.
Так что даже капсула ?Меркурий?, этот крохотный кокон, в который завернулся человек, чтобы дерзнуть взлететь в космос, утрачивает при невесомости все свои неудобства и становится не только терпимой, но даже комфортабельной.
Правда, влезать в капсулу было чистым наказанием.
Иначе не скажешь. И Пруэтт ворчал всякий раз, когда, извиваясь, протискивался с посторонней помощью в узенький люк. Он влезал в капсулу и вылезал из нее не меньше сотни раз, отрабатывая процедуру покидания капсулы в аварийных ситуациях. Он вылезал через люк и через узкий проход в горловине капсулы, где размещались парашюты. Это был тот случай, когда восемьдесят килограммов тренированных упругих мышц и широкие плечи мало радовали его.
Пруэтта никогда не покидало чувство изумления, когда он думал о своем космическом корабле. На орбите эта машина вместе с ним будет весить примерно тысячу пятьсот килограммов. Черт побери, это почти на пятьсот килограммов меньше, чем весит его автомобиль! И все же эта крохотная коробочка полетит вокруг земного шара со скоростью двадцать девять тысяч километров в час; она способна выдержать колебания температуры в несколько тысяч градусов. И ей будет нипочем любое давление - от практически полного вакуума до нагрузок, которые превращают в кашу все, кроме самого прочного металла.
Вживаясь в сложное хозяйство своего космического ?домика?, Пруэтт понимал, что единственно возможная норма взаимоотношений космонавта с его кораблем - это симбиоз человека и машины. В сущности, человеческий организм должен буквально вплестись в электронные и механические системы капсулы и гибко взаимодействовать с ними.
Он будет жить, как младенец во чреве; только человек, видевший капсулу, с которой слой за слоем снята обшивка, может оценить потрясающую сложность и переплетенность всех ?волокон? космического корабля. Тело Пруэтта будет окружено десятью тысячами метров проводов и кабелей. Часть из них будет даже подключена к нему. В ограниченном пространстве капсулы десять километров ?венозных и артериальных сосудов? будут обеспечивать подачу электроэнергии, тепла и жидкостей, охлаждать, защищать от радиации... Да, это самый настоящий симбиоз.
Как и его предшественникам-космонавтам, Пруэтту предстояло убедиться, что тренировки и длительная подготовка потребуют больше физических усилий, чем выполнение любой задачи во время реального космического полета.
Тренажеры и специальные устройства представляли собой хитроумно придуманные ?барьеры?, преодоление которых требовало величайшего напряжения. Это был путь добровольного мученичества и испытаний возможностей человека, но он всегда вел вперед, к конечной цели - максимальной готовности к огненному броску в неизведанное, который потребует предельной отдачи сил. Инженеры НАСА создали несколько тренажеров, по их мнению, воспроизводивших многие ситуации, с которыми человеку придется столкнуться на борту космического корабля во время орбитального полета. Одной из любимейших ?игрушек? у них был безопорный стенд ?Альфа? (От английского сокращения ?ALFA? - Air Lubricated Free Attitude Simulator (свободно ориентирующийся в пространстве тренажер на воздушной подушке). - Прим. ред.).
Опыт показал, что они ошибались. ?Полет? на безопорном стенде не был похож на управление реальным кораблем и реальными двигателями в условиях невесомости. На тренажере было работать труднее, значительно труднее. Первое знакомство с ?Альфой? застало Пруэтта врасплох.
Он забрался в контурное кресло, и техник надежно закрепил привязные ремни. Просторное помещение, где находился стенд, погрузилось в темноту. Пруэтт вспомнил, что балансирует на огромном стальном шаре, опирающемся всего только на подушку из сжатого воздуха, вспомнил - и забыл. Он услышал глухой шипящий рев воздуха и, не задумываясь, пошевелился, чтобы усесться поудобнее.
Это была тяжкая ошибка: Вселенная мгновенно и резко завертелась вокруг него. Кресло круто наклонилось и стало вращаться. А ведь он всего лишь подвинулся в кресле на какой-то сантиметр!.. Он инстинктивно попытался подчинить себе свое тело, восстановить равновесие, но необычайно чувствительная ?Альфа? реагировала на малейшую неточность - его только сильнее стало крутить, причем как-то по-новому, что еще больше сбивало с толку.
Он выругался; мгновенно помрачнев, он представил себе, как будут смеяться над ним другие космонавты, и снова ругнул себя. Надвигался первый приступ тошноты, и тут Пруэтт немедленно воспользовался собственным самым эффективным средством, не раз выручавшим его в подобных случаях. Этот прием стал для него совершенно органичным элементом процесса мышления. Он заставил себя слиться с машиной, заставил свои ощущения и инстинкты вписаться в систему ?человек - машина?.
Перед его глазами была большая линза. Глядя сквозь нее, он сосредоточил свое внимание на карте, необычной карте, охватывающей пространство в три тысячи километров от горизонта до горизонта и движущейся перед ним со скоростью около восьми километров в секунду, Земля летела под ним точно так, как будет лететь под капсулой на орбите. И когда его внимание переключилось на карту, он обнаружил, что уже не слышит шума сжатого воздуха, а ведь когда начиналась тренировка, ужасный рев просто оглушал его. Теперь же он его не замечал, как не замечал раньше шума работающих двигателей самолета. Он уже добился полной сосредоточенности на своей главной задаче.
Его рука сжимала рычаг, находившийся сбоку от кресла. Этот рычаг управлял пуском сжатого воздуха через небольшие реактивные сопла, равные по мощности соплам, установленным на настоящей капсуле. Он мог поднять или опустить нос ?капсулы?, переводя рычаг вперед или назад - совершенно так же, как на самолете. Переводя рычаг вправо и влево, можно было управлять креном, опять же как на самолете.
А вот с разворотами дело обстояло по-иному. На самолете, играя рулем поворотов, можно было мотать нос как угодно из стороны в сторону. Но ни на стенде, ни на космическом корабле не было руля поворотов, да не было и воздушных потоков и аэродинамических сил вообще. Чтобы повернуть нос капсулы вправо или влево, нужно было манипулировать все тем же рычагом управления.
Вся хитрость состояла в том, чтобы при помощи рычага давать короткие импульсы тяги. Это уж было совсем не похоже на самолет. Там можно было добиваться исключительно плавной слитности движений - с этим же чудовищем приходилось вести себя осторожнее. Никакой непрерывности и слитности - только ряд точных, строго ограниченных движений. Это напоминало выполнение на истребителе переворота через крыло ?по восьми точкам? - крен на определенный угол и фиксация в этом положении, затем более глубокий крен и опять фиксация. Пруэтт понял, что именно так надо управлять и ?Альфой?, иначе она реагировала крайне недружелюбно и пыталась окончательно выйти из повиновения.
Не подумав, Пруэтт поднял левую руку и почесал нос - и тотчас же пожалел об этом, потому что ?космический корабль? угрожающе закачался из стороны в сторону, а затем накренился и начал валиться на бок. Инстинктивно он попытался исправить положение движением тела, но тут же убедился, что все надежды на мгновенную ответную реакцию тщетны. Ему снова показалось, что весь мир, раскачиваясь, куда-то уносится от него...
Пруэтту пришлось заново приспосабливать свои ощущения и рефлексы. Уже давно он утверждал, что у человека не пять, а шесть чувств, и шестое - равновесие. Сейчас он снова сумел добиться этого необычайного слияния своих ощущений с поведением машины и скоро поразительно скоро! - начал ?чувствовать? ?Альфу?, как будто машина была частью его самого. Он достиг какого - то необычайного перевоплощения - мысленно он все время был в космосе, в невесомости.
?Получается!? - радостно кричал он про себя. Действительно - получалось хорошо. Он добился устойчивости ?Альфы? быстрее, чем кто-либо до него. Он приводил ее в равновесие, снова раскачивал, начинал вращение, останавливал ее на половине оборота, а затем раскручивал в обратную сторону.
Пруэтт ?играл? на рычаге управления, как на флейте, легко прикасаясь к нему пальцами, и ?Альфа? повиновалась ему.
Техник, стоявший за главным пультом управления, тихонько свистнув, отключил подачу воздуха и спустился поговорить с Пруэттом.
- Здорово. Очень хорошо, сэр, - оценил он. - Вы первый, кому удалось потягаться с Шепардом. А он в этом деле настоящий волшебник. Схватывает все быстрее любого. И вы тоже. Даже не разберешь - совсем как Эл Шепард.
Он взглянул на Пруэтта; на его лице. промелькнула усмешка.
- Майор, а может, вам... того... хочется попробовать аварийное маневрирование?
?Что-то он хитрит?, - подумал Пруэтт и внимательно взглянул на техника.
- Ну-ка, расскажи поподробнее, дружище, что это за штука? - спросил он.
- Э, да я совсем забыл, что вы здесь в первый раз.
- Так вот, вы сумели, скажем, стабилизировать стенд, ясно? А мы тут начинаем подбрасывать вам всякие неприятности. Отключим некоторые сопла или начнем менять их мощность. Так сказать, малость напутаем вам, а потом посмотрим, как быстро вы из этого выкарабкаетесь. Конечно, если вы слишком устали, вымотались...
Техник не успел договорить. Пруэтт только посмотрел на него. Он знал, что в комнате управления все внимательно следят за разговором, и понял, что его в какой-то мере испытывают. Программу-то он выполнил. Он вполне отвечал предъявляемым требованиям, но теперь испытатели предлагали ему собственную программу трудностей.
Он мог бы кончить на сегодня. У него и без того получилось лучше, чем у других космонавтов. Но тогда он разочарует этих людей, они будут качать головами, глядя ему вслед...
Он откинулся на спинку кресла и расслабился.
- Ну, что ж, крутанем ее еще разок.
Лицо техника озарила улыбка.
- Молодец, майор. Я готов был спорить, что вы именно так и скажете.
Все маски были сброшены, начался открытый ?турнир? между Пруэттом и операторами стенда. Они постараются его сокрушить сумасшедшими выкрутасами, но он из кожи вон вылезет, а возьмет верх над ними.
Они обрушили на него все, что можно выжать из ?Альфы? по инструкции... Через пятнадцать минут рев сжатого воздуха сменило приглушенное шипение, затем наступила тишина. Пруэтт вытирал пот с лица, а техники в это время отстегивали ремни. Ему помогли спуститься на пол, и он устало прислонился к тренажеру.
- Ну, кто победил? - спросил Пруэтт.
Кто-то легонько хлопнул его по спине.
- Ничья. - Техник помедлил. - Знаете, майор Пруэтт, вы первый человек, которого мы не сумели заставить чертыхаться и просить о помощи.
Его глаза светились искренним восхищением.
- Майор, у вас все пойдет отлично, ручаюсь, отлично!
Пруэтт уходил из испытательной камеры, чувствуя, что вырос на целую голову.
...Несчетное число часов и дней провел он в тренажере для отработки различных элементов полетного задания - точном макете капсулы, где были воспроизведены почти все приборы и средства управления, которые имеются в настоящей капсуле. Тренажер тоже был ?нагружен? различными неполадками и авариями. Он управлялся дьявольским счетно-решающим устройством и оператором - тоже ?мастером? на всякие штучки. Тренажер то имитировал пожар, то выход из строя одного из двигателей ориентации, то изменение давления, то нарушение электрической цепи и другие аварийные ситуации, с которыми космонавт мог столкнуться на любом этапе полета.
?Д-да, если сладить с этим тренажером, - подумал Пруэтт, - можно спокойно отправляться на Марс в лодчонке с подвесным мотором?.
Он внимательно изучал индикаторы положения в пространстве, установленные на тренажере. Они показывали кувыркание, вращение и другие движения и маневры капсулы, ?вышедшей из повиновения?. Эти три прибора полностью воспроизводили положение находящейся на орбите капсулы относительно внешнего мира. Их нужно было изучить так глубоко и детально, чтобы реагировать на их сигналы рефлекторно, почти инстинктивно.
А суммарное движение относительно всех трех осей одновременно воспроизводилось на четвертом приборе квадратном индикаторе, расположенном в центре приборной доски. Космонавт должен был научиться выравнивать стрелки приборов так, чтобы на четвертом приборе образовалось совершенно четкое перекрестие. Любое отклонение от такого положения означало, что ориентация капсулы нарушена. Это было особенно важно, например, когда космонавт хотел точно ориентировать капсулу ?параллельно? поверхности Земли.
Как только Пруэтт освоил управление реактивными двигателями системы ориентации капсулы в пространстве, он убедился, что управлять капсулой гораздо легче, чем истребителем.
Тренажер был настолько точной копией капсулы, что космонавт получил возможность буквально ?пожить? в той машине, в которой ему предстояло унестись в космический вакуум. Всего в полуметре перед его лицом и грудью находилась приборная доска, на которой теснилось около полутора сотен шкал, переключателей, рукояток, кнопок и других средств управления; множество цветных лампочек мерцало или вспыхивало, причем каждый цвет имел особое значение.
В свое время Пруэтт опасался, что страшная теснота в кабине космического корабля может вызвать у него приступ клаустрофобии (Боязнь ограниченного пространства. - Прим. ред.), но теперь, к своей великой радости, понял, что ошибался. Оказалось, что представление о ?нормальном?, обычном, весьма относительно. Все было делом привычки.
Пруэтт вспоминал, что все писатели в книгах, которые ему доводилось читать, взирали на космос с содроганием, рисовали картины беспощадной, жестокой пустыни, чуждого, безжалостного пространства, вечно враждебного, даже смертоносного в своем крайнем несходстве с привычным миром людей.
И тем не менее... еще в самом начале работ над программой ?Меркурий?, задолго до того, как первый человек дерзнул вознестись в бархатную черноту неба, Скотт Карпентер выступил против такого предетавления о космосе. Он высказал совершенно противоположную точку зрения. Он предсказал, что как только человек добьется равновесия сил, обеспечивающего орбитальный полет, он обнаружит в космосе мир и спокойствие.
Поразмыслив над этим предсказанием, Пруэтт сопоставил все, что ему было известно об орбитальном полете, с полетом в атмосфере сквозь бури, турбулентные потоки и многие другие небесные барьеры. Здесь приходилось буквально ?воевать? со штурвалом и педалями, чтобы преодолеть тепловые потоки и встречные течения и ослабить их воздействие. Здесь встречались оледенение, туман, дымка, прижимавшие самолет к земле, и тогда посадка превращалась в лотерею - либо ты садишься, либо врезаешься в неподатливый бетон и от тебя остается мокрое место. А там, в космосе, если уж ты сумел скользнуть по кривой игле траектории вверх и отделиться от ракеты-носителя, больше тебе нечего беспокоиться ни о выравнивании киля, ни о тяге. Можно не волноваться насчет перевода дросселя на крейсерский режим или неполадок в форсажной камере и компрессоре; раз уж ты вышел на орбиту, можешь забыть о закрылках, шасси и воздушных тормозах. И на гору там не налетишь. А все эти поршневые штучки... шаг винта, регулировка горючей смеси, оледенение карбюратора и прочие подлости, помноженные на число двигателей, - их тоже нет в космосе.
И нет облачности, которая почти так же опасна, как горы. Пруэтт очень хорошо помнил, как он однажды рискнул залететь в грозовое облако и тотчас же пожалел об этом. Его могучий истребитель казался беспомощной скорлупкой, обреченной на гибель; гроза все глубже заглатывала его, и наконец ее гигантские скрежещущие зубы сомкнулись на хрупкой стали самолета. Пруэтт ударился головой о колпак кабины и получил серьезное ранение. Гроза была и гением мглы, и внезапным свирепым сверканием молний, и невидимыми, сокрушительными ударами ветра. Она принялась медленно и методично пережевывать его огромный стреловидный самолет; порывы ветра вцеплялись в металлическую обшивку, рвали ее в клочья и выплевывали их с пренебрежительной легкостью из грозового облака, словно яблочные кожурки. Чтобы спастись, он катапультировался и вылетел вверх и вперед из разваливающегося на части самолета. Ветер сорвал с него кислородную маску. Он обхватил голову руками, стараясь защитить лицо от хлещущих ударов града. Свернувшись клубком, содрогаясь от ужасающих ударов грома, следовавших за сверкавшими молниями, он камнем летел вниз целых три километра. Когда, наконец, его тряхнул резкий рывок раскрывшегося парашюта, он возликовал. На протяжении всего спуска до земли он глубоко и благодарно вдыхал прохладный воздух и поглядывал на огромную, уходящую ввысь грозовую тучу, уже удалившуюся на несколько километров и то и дело ощетинивавшуюся ослепительными иглами молний. Далеко внизу на мгновение возникла багровая вспышка - это разбилось о землю все, что осталось от его гордого могучего истребителя.
Как это сказал Карпентер? Пруэтт вспомнил: уж если человек взлетит на орбиту, он обнаружит в космосе ?очень дружелюбную обстановку?. Он сказал это напрямик, вопреки всем мрачным прогнозам. И его с готовностью поддержали американские и советские космонавты, уже побывавшие в космосе.
Мог ли Пруэтт предполагать, каким обманчивым, каким страшным окажется бездонный космос для него? Мог ли он понять тогда, что, даже борясь против самых жестоких стихий атмосферы, он обладал одной возможностью, которая для человека важнее всех других, - он мог бороться - бороться с грозой, ветром, со своей машиной, наконец. Бороться за жизнь! А здесь ему оставалось только одно - ждать неминуемой смерти...
назад