Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://www.epizodsspace.narod.ru/bibl/fant/keydin/03v_p.html
Дата изменения: Unknown Дата индексирования: Sun Apr 10 00:01:40 2016 Кодировка: UTF-8 Поисковые слова: south pole |
Он жил в Хантингтоне, на северном берегу Лонг-Айленда, и добираться оттуда до аэродрома Рузвельт-Филд на попутных лучше всего было ранним утром. Тридцать километров - немалый конец, если идти пешком, и он усвоил, что выходить надо пораньше. Когда солнце еще только поднимается над горизонтом, дороги почти пустынны. Бензин в те дни был нормированный, легковые машины на дорогах попадались редко, зато грузовиков было полно. Ранним утром шоферы охотно брали улыбающегося подростка, который останавливал машины поднятым кверху большим пальцем - жестом, освященным десятилетиями. Тотчас раздавалось громкое шипенье воздушных тормозов, весело визжала резина, и машина замедляла ход. Он радостно бежал вдоль обочины и прыгал в кабину огромного тягача с широкими потертыми кожаными сиденьями.
Он обычно рассказывал водителю, что едет на аэродром Рузвельт-Филд под Минеолой. Он говорил, что, если ему повезет, его даже могут взять полетать. Водить громадные тягачи - работа для настоящих мужчин, но шоферы всегда слушали его с интересом, и время в поездке бежало незаметно. Он вылезал из кабины, громко кричал ?спасибо!? и бежал к аэродрому.
Когда Дику Пруэтту исполнилось четырнадцать, один знакомый летчик впервые взял его полетать. Самолет был старенький, перкалевая обшивка выгорела и покрылась желтыми пятнами, а из двигателя на землю капало масло. Во время полета воняло бензином, и весь самолет ходуном ходил. Но пилот не обращал на это никакого внимания, а Пруэтт был в диком восторге от этой дребезжащей, страдающей одышкой машины.
Он часто приезжал на Рузвельт-Филд просто поглазеть на самолеты. Вдалеке, с аэродрома Митчел-Филд, взмывали в небо истребители и бомбардировщики. Иногда он выходил на дорогу, пролегавшую у самого конца взлетной полосы Митчел-Филд, и с трепетом следил за тем, как истребитель вспарывал воздух в нескольких метрах над его головой и, убирая шасси, словно птица с подбитыми лапами, взмывал в небеса.
Но на Рузвельт-Филде он мог подходить к самолетам поближе. Он смотрел, как пилоты кричат механикам ?контакт!?, как вдруг начинают вращаться деревянные пропеллеры и захлебываются кашлем моторы. Он любил стоять позади самолетов, когда летчики давали газ на месте, проверяя мотор. Вздымая пыль, хлестала назад воздушная струя, воняло маслом и бензином. Трава прижималась к земле, точно уши испуганной собаки; лицо обдавал сильный горячий ветер.
Не раз ходил он к дальнему концу одной облюбованной им взлетной полосы. Там сбоку был маркер. Иногда он осторожно клал руку на этот сигнальный знак и осторожно гладил по его поверхности. И тогда он представлял себе: вот серебряный моноплан бежит по траве все быстрее и быстрее, набирает скорость, подпрыгивает, пока хвост не оторвется от земли, и, наконец, взлетает. Разинув рот, он слушал ветеранов, которые вспоминали великое мгновение, когда Линдберг открыл дроссель на своем ?Райяне? и отправился в сказочный полет к славе.
?С этой самой взлетной полосы, с этого самого места!? - думал Дик, вспыхивая от восторга, - ведь он сейчас находился на том самом месте, где проходил Линдберг.
Но сам он больше не летал. Его друг с дребезжащим старым самолетом куда-то переехал, и Пруэтту остались только запахи, ревущие моторы да ветер, швыряющий пыль в лицо. Он просто стоял у ангаров и смотрел. Однажды какой-то летчик выкатывал из ангара блестящий новенький ?Ласком?. Ему требовалась помощь, а поблизости никого не было. Заметив Пруэтта, летчик подозвал его:
- Эй, мальчик! А ну-ка помоги! Живо!
Пруэтт рванулся к маленькому двухместному самолету с такой поспешностью, что даже споткнулся. Он обежал правое крыло и, схватившись за стойку, стал толкать. Красивая машина легко катилась по траве.
- Спасибо, - сказал летчик и пошел в диспетчерскую.
Когда он вернулся, Пруэтт стоял на ящике у носа машины и полировал его своим носовым платком. Он уже вытер стекло фонаря кабины и трудился над боковыми стеклами. Некоторое время летчик молча наблюдал.
- Хочешь прокатиться, сынок? - спросил он. Широкая улыбка Пруэтта сказала ему все. - Ладно, тогда залезай.
Мальчик глубоко вздохнул, чтобы впитать в себя запах ?Ласкома?. Это был новый самолет, чистенький и сверкающий. Два сиденья бок о бок, приборная доска поразили Пруэтта своим великолепием, и он очень осторожно погладил пальцами ручку управления, которая была у его кресла.
Двадцать минут спустя они уже поднялись на тысячу восемьсот метров и лениво плыли над белыми клубочками облаков. Пруэтт молчал и не спускал глаз с пилота, стараясь не пропустить ни одного его движения. Он не поверил своим ушам, когда летчик повернулся к нему и сказал:
- Хочешь попробовать управлять сам?
- Еще бы!
Летчик рассмеялся.
- Ладно. Но помни: самолет очень чуткий и слушается малейшего движения ручки.
Когда мальчик сомкнул пальцы вокруг ручки, они слегка дрожали. Летчик улыбнулся ему и поднял руки вверх, показывая, что передает управление самолетом. Пруэтт с трудом сглотнул ком в горле - страшно было поверить, что он по-настоящему, сам ведет самолет.
Впрочем, он пока еще не вел самолет, он его дергал.
А с такими самолетами надо обращаться нежно: скажи шепотом, чего ты хочешь, и серебристая машина покорно выполнит твое желание. Через десять минут летчик снова взял управление на себя.
Он приземлился в Ист-Хэмптоне, в глубине Лонг-Айленда.
- Я скоро вернусь, - сказал он. - Покарауль самолет, чтобы тут никто не набезобразничал.
Через час летчик вернулся, и они вырулили на конец взлетной полосы.
- Возьмись легонько за ручку и поставь ноги на педали, - приказал летчик. - Ну, теперь ты будешь вместе со мной вести самолет и поймешь, в чем тут секрет.
Пруэтт кивнул. ?Ласком?, слегка подпрыгивая, помчался по полосе. Пруэтт едва ощутил, как ручка чуть подалась к нему, но самолет подчинился и оторвался от земли.
Они были в пятидесяти километрах от Рузвельт-Филда, когда летчик велел Пруэтту проверить, крепко ли затянут привязной ремень.
- Ты когда-нибудь пробовал высший пилотаж, сынок?
- Нет... нет, сэр, никогда.
- Ладно, держись покрепче. И скажешь мне сразу, если тебя станет сильно мутить.
Небо исчезло. Там, где прежде было небо, Пруэтт увидел вертикальную линию и вдруг понял, что это и есть край земли, что горизонт теперь стал дыбом. Но ?Ласком? продолжал переворачиваться, как бы катясь по стенке внутри невидимой бочки, и вот уже земля наверху, а небо внизу. Мальчик едва успел перевести дух, как самолет ринулся вниз. А когда нос стал задираться все выше и выше, Пруэтта легонько толкнуло к спинке сиденья и начало прижимать к ней все сильнее и сильнее. Потом горизонт снова исчез, и мотор самолета, перешедшего в пике, взревел. Но вот нос опять стал подниматься выше и выше; мотор натужно ревел, преодолевая нагрузку. Солнце ударило в глаза, и Пруэтт понял, что лежит на спине, а ?Ласком? описывает в небе великолепную мертвую петлю.
Было еще много других фигур, и глаза Пруэтта сияли от восторга, когда серебристый самолет прошелестел по траве Рузвельт-Филда.
После этого умопомрачительного полета мальчик уже не знал удержу. Он бредил полетами во сне и наяву и своими длительными отлучками из дому доводил родителей до отчаяния. Он натащил в дом груды книг из библиотеки и зачитывался ими далеко за полночь. Тут были и книги о приключениях и трагедиях, случавшихся с летчиками, и серьезные труды по аэродинамике. Он окунулся в мир полетов, как в веселую игру, и это чувство стало медленно ослабевать лишь после того, как он налетал уже немало часов. Игра постепенно становилась профессией.
Всю вторую половину дня после школы он работал.
Он старался не тратить денег, копил, подрабатывал не только после уроков, но и по субботним вечерам. Почти каждое воскресенье он проводил на аэродроме и там тоже брался за любую работу. Плату он требовал только одну - полетать; даже пятнадцать минут в воздухе значили для него много.
Когда ему исполнилось шестнадцать, в его книжке было записано уже девяносто летных часов, и он мчался домой так, будто его несли крылья. Именно в этот день он самостоятельно поднялся в воздух, а ведь у каждого летчика бывает только один первый самостоятельный вылет.
Когда началась война, снабжение бензином почти полностью прекратилось. Но теперь Пруэтт знал все ходы и выходы и постарался завязать дружбу с несколькими летчиками из гражданской службы воздушного патрулирования. Они патрулировали воды у Атлантического побережья с целью обнаружения подводных лодок противника. Это были отчаянно смелые и, по мнению многих, совершенно нелепые полеты. Некоторые летчики прикрепляли самодельные скобы к брюху самолета и к этому ?последнему слову техники? подвешивали двадцатикилограммовые бомбы. В лучшем случае это было рискованно: маленькие самолеты при взлете и посадке тряслись и подпрыгивали, да и что мог поделать с подводной лодкой человек на обтянутой парусиной этажерке, если бы он даже и обнаружил ее в надводном положении?
Вопрос этот так и остался без ответа, потому что в один прекрасный день самолет ?Стинсон? при взлете попал колесом в выбоину, и его так тряхнуло, что бомба отцепилась... Воронка на взлетной полосе получилась не очень большая, но от ?Стинсона? и двух летчиков осталось только мокрое место. На этом полеты патрулей и закончились.
Пруэтт летал при всякой возможности. Главное - побольше летать, главное - чаще держать ручку управления. Пруэтт делал большие успехи - он интуитивно чувствовал каждое движение самолета в полете, к неиссякаемому энтузиазму постепенно прибавлялось мастерство.
Летом тысяча девятьсот сорок третьего года, окончив Хантингтонскую среднюю школу, он прямо с выпускного бала отправился на армейский вербовочный пункт и попросил направить его в военное летное училище. К тому времени он налетал четыреста часов...
В начале тысяча девятьсот сорок четвертого года новоиспеченный лейтенант прикрепил на погоны золотые полоски и с величайшей гордостью нацепил на свою форменную блузу серебряные крылышки. Улучив минуту, он удрал к себе в комнату и заперся.
Он посмотрел на себя в большое зеркало и не поверил своим глазам.
- Ричард Джон Пруэтт... летчик-истребитель, - прошептал он. И долго еще стоял, рассматривая себя в зеркало.
Военно-воздушные силы послали его на учебную базу, где осваивали новую технику молодые летчики-истребители. Самой большой машиной, на которой ему приходилось летать до сих пор, был учебный самолет ?АТ - 6?, крепко сколоченный рычащий зверь в шестьсот лошадиных сил. В новой школе Пруэтт очутился перед лоснящимся носом ?Мустанга?. Он робко погладил рукой одну из четырех огромных лопастей винта и проторчал целый час у поджарого истребителя, любуясь его линиями и сгорая от нетерпения поднять самолет в воздух.
Он доводил своих инструкторов до изнеможения.
А ему все было мало. ?Мустанг? оказался машиной мощной, послушной, стремительной и беспощадной, как тигр. Этот самолет казался венцом всех мечтаний Пруэтта, приведших его в авиацию. В учебных воздушных боях Пруэтт дрался с таким неистовством, что через несколько недель перещеголял своих инструкторов, которые быстро обнаружили, что этот молодой лейтенант стал такой же неотъемлемой частью истребителя, как и мотор.
Пруэтт был прирожденным летчиком. Более того, он был блестящим прирожденным летчиком, сочетавшим в себе это великолепное качество с техническим мастерством.
Но ему так и не пришлось пострелять из шести пушек ?Мустанга? в бою. Когда война в Европе кончилась, его отпустили с действительной службы ВВС, так как он решил поступить в колледж. Пруэтт своевременно почуял надвигающуюся беду. Когда война на Тихом океане окончится, летчиков всюду будет хоть пруд пруди. Десятки тысяч летчиков! И всех их ни в грош не будут ставить. Пруэтт слышал, что в боях в Европе уже принимали участие новые реактивные самолеты; он разговаривал с летчиками, которым доставалось от двухмоторных ?Мессершмиттов? - у тех скорость была километров на двести в час больше, чем у американских самолетов.
Стреловидные крылья, число Маха, оборудование для сжатия воздуха, газовые турбины... лексикон наступающей эры и волновал и настораживал. Волновал, потому что сразу за горизонтом предвиделись новые масштабы полетов; настораживал, потому что теперь мало уже быть просто пилотом. Надо еще чтобы и котелок варил.
Пруэтт поступил в Миннесотский университет и взялся за осуществление дьявольски жесткого плана - одолеть четырехлетний курс за два года. Другие летчики справились с этой задачей; он не хотел уступать никому. Все не относящееся к занятиям проносилось мимо каким-то туманным вихрем и совершенно не интересовало Пруэтта. Через два года после поступления в университет он окончил его с дипломом авиационного инженера.
Он позволил себе только перевести дух и снова взялся за работу. Годом позже (потеряв килограммов семь по сравнению с тем весом, который у него был, когда он впервые переступил порог университета) он защитил магистерскую диссертацию.
В возвращении в кадры ВВС ему временно отказали.
Война кончилась, число полетов резко сократилось, и от военных летчиков, желавших летать, просто отбоя не было.
Пруэтт поехал домой. Это было осенью тысяча девятьсот сорок седьмого года, он был рад передышке после трехлетней изнурительной гонки. Он наслаждался ничегонеделаньем, целыми днями ловил рыбу и с легким изумлением заметил, как плотно теперь облегают платья формы девушек, некогда знакомых ему еще по школе. Но среди них была одна, совсем особенная - Энн Фаулер. Он выделял ее среди всех своих приятельниц, и хотя ни он, ни она прямо не говорили об этом, само собой разумелось, что в будущем они когда-нибудь поженятся. Энн никогда ни на чем не настаивала, и сейчас, не скрывая своей радости от встречи с Пруэттом, она, как всегда, стремилась сохранить непринужденность и простоту их отношений.
Вместе с тем, как и прежде, она была с ним совершенно откровенна. Это по ее предложению Пруэтт попросил у друга катер с каютой, и они с Энн Фаулер вдвоем пропадали целую неделю.
Когда они вернулись, Пруэтта уже ждало письмо из Пентагона. Ему предлагалось явиться двадцатого января тысяча девятьсот сорок восьмого года для продолжения службы. Пруэтт ошалел от радости.
Он решил отметить это событие. А чем же еще можно было отметить его, как не полетом? Он поехал на машине из Хантингтона на юг к небольшому аэропорту поблизости от Эймитивиля. Друг его отца Эд Лайонз год назад открыл здесь летную школу.
...Оглядевшись, Пруэтт подумал, что пышное название ?Аэропорт Занс? мало соответствует действительности. Две травяные взлетно-посадочные полосы: одна длиной метров в восемьсот, другая меньше шестисот метров. Походив по летному полю, Пруэтт убедился, что полосы вообще мало отвечают своему назначению: больше глины, чем травы.
Но у него, как встарь, засосало под ложечкой. При виде самолетиков, раскатывающих по аэродрому, он вспомнил дни учения и улыбнулся, почуяв знакомую вонь масла и бензина. У Эда Лайонза было четыре новых ?Джей-3? для тренировочных полетов, но Пруэтт не обратил на них никакого внимания. Он вошел в ангар и уставился на сверкающий красно-белый биплан ?Стирман?. Это была поистине мечта летчика. Что это не серийный самолет, Пруэтт заметил с первого взгляда. Мотор был явно мощнее обычных, которые он встречал на самолетах этого типа, да и сама машина просто сверкала. Пруэтту сразу бросились в глаза некоторые изменения в конструкции самолета; он понял, что машину переделали для пилота, который любит покувыркаться в небе.
Пруэтт услышал позади себя шаги. Он обернулся и увидел широкоплечего человека в замасленной одежде. Человек ткнул большим пальцем в сторону самолета.
- Нравится? - спросил он.
- Очень. Никогда не видал такого.
Человек рассмеялся.
- Это уж точно. Такого больше нет. Я переделал его прямо здесь. Основательно усилил его, теперь он вытерпит все, что может с ним сделать летчик. Теперь это одна из лучших машин для высшего пилотажа... Постойте... - Он пристально посмотрел на Пруэтта. - А вы не сынок ли Боба Пруэтта?
Пруэтт и Эд Лайонз пожали друг другу руки.
- Твой старик говорил мне, что ты летчик что надо, - сказал Лайонз.
- Ну, тут, я думаю, он немного перехватил, - ответил Пруэтт. - Кое-что я делать умею, но лично мне кажется, что я еще стою на пороге. Правда, одно говорит в мою пользу, - добавил он, улыбаясь, - военно-воздушные силы доверяют мне своих железных птичек.
Они сидели в кабинете у Лайонза и пили кофе. Пруэтт рассказывал о своей летной службе. Вдруг Лайонз встал.
- Хочешь полетать со мной на ?Стирмане?? Посмотрим, как ты с ним управишься.
- Вы еще спрашиваете, хочу ли я полетать на таком самолете? Второй раз вам просить меня не придется.. Пошли!
Пруэтт знал, что полетит с настоящим ветераном авиации. Отец рассказывал о прошлом Лайонза, который облетел чуть ли не весь свет в поисках приключений. Никто не знал, сколько часов Лайонз провел в воздухе, да и сам летчик не обременял себя такими подсчетами. Летать он умел на всем, что только может оторваться от земли.
В тысяча девятьсот тридцать седьмом году он летал на русских пикирующих бомбардировщиках ?Катюшах? в Испании и до смерти пугал своих хвостовых стрелков, опускаясь ниже верхушек деревьев, с ревом проносясь по узким горным ущельям, летя с вертикальным креном, потому что ущелья были уже размаха крыльев машины. Наземные цели он атаковал почти в упор, словно хотел обезглавить вражеских солдат сверкающими винтами.
На ?Катюше? были четыре мощные носовые пушки, и Лайонз только ухмылялся, когда на него наскакивали вражеские истребители. ?Катюша?, конечно, была тяжелее и медлительнее истребителей, но Лайонз знал, что противник, рассчитывая на это, теряет бдительность. Это тоже стало его оружием. А, кроме того, Лайонз был одним из великих мастеров высшего пилотажа. Когда истребители, ревя, настигали его, он переводил свою ?Катюшу? в крутое, но слегка искривленное пике, позволявшее ему совершать бешеный скользящий разворот навстречу врагу за пределом дальнобойности его пушек. Играя рулевыми педалями, Лайонз кидал нос самолета из стороны в сторону. Носовые пушки работали, как пила, да и хвостовому стрелку при этом удавалось куснуть противника. Вражеские пилоты шарахались от этого демона.
До отъезда из Испании Лайонз сбил огнем носовых пушек три истребителя. Его хвостовой стрелок поджег еще два. Мало того, Лайонз иногда действовал на ?Катюше?, как на истребителе, врезаясь на полной скорости в строй бомбардировщиков противника. Он уничтожил четыре двухмоторных бомбардировщика, развалившихся в воздухе на куски.
И все это происходило в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда Пруэтт еще только мечтал о небе...
Пруэтт был не просто хорошим летчиком. Перед Лайонзом он прибеднялся, но на самом деле летную школу окончил первым среди своих сокурсников. У него были все качества летчика. Кстати, и полеты на ?Стирмане? не были для него в новинку - в начальный период обучения в училище ему приходилось подниматься на машине этой марки. Правда, она совсем не походила на этот самолет, усовершенствованный Лайонзом. Пруэтт сразу же обратил внимание на необычайную чувствительность машины и мощность ее мотора.
Пока Лайонз, оторвавшись от взлетной полосы, набирал высоту, Пруэтт поправил кожаный шлем и очки и включил переговорное устройство. Когда самолет был в двух тысячах метров над южным берегом острова, Лайонз передал управление Пруэтту.
- Делай что хочешь, - сказал он. - И не беспокойся о перегрузках. Он все выдержит. Давай. - Он поднял руки над обтекателем. - Машина в твоем распоряжении.
Пруэтт блаженствовал. Он проделал все: медленные двойные повороты и ?бочки?, иммельманы, падение листом, боевые развороты, быстрые ?бочки?, затем плоский штопор, восьмерки, мертвые петли - все, что можно было вычитать в наставлении по высшему пилотажу. Все фигуры он выполнил с такой точностью, которая удовлетворила бы самого взыскательного инструктора.
- Неплохо, неплохо, - заметил Лайонз, беря управление на себя.
- Что значит ?неплохо?? - раздраженно откликнулся Пруэтт. - Во время какого финта я выпустил мяч?
Замечание Лайонза задело его. Черт побери, он же совершенно правильно выполнил на этом ?Стирмане? все маневры!
- Гонять мяч может всякий, друг мой, - спокойно сказал Лайонз. - Любой может это делать. Это дело практики, и только.
- Ну, знаете, я не хочу, чтобы вы считали меня наглецом, тем более что вы друг моего старика, - сказал, усмехнувшись, Пруэтт, - но если уж я такой увалень, почему бы вам не показать мне, как надо летать?
Из задней кабины не донеслось ни звука. Пруэтт не вытерпел и громко рассмеялся. В конце концов, после всех фигур, которые он выполнил, устанет любой человек, а Лайонз все-таки староват. Но Лайонз задел его за живое, и Пруэтт уже не мог удержаться, чтобы не сказать колкости.
- Давай, старик, - крикнул он, - покажи класс!
Лайонз опять не ответил. Пруэтт тотчас же пожалел о своих словах - они были недобрые, а Лайонз оказал ему любезность, пригласив его на свой ?Стирман?. Он хотел было извиниться.
Но так и не сказал ни слова. Не мог.
Мир словно бы взорвался и исчез - небо, солнце, вода, земля стремительно слились в сплошное смутное мелькание. Пруэтт не понял даже, что сделал Лайонз, но ?Стирман? в одно мгновенье превратился в живое существо. Пруэтт едва успел прошептать: ?Господи!?, а руки Лайонза, его ноги, все существо его стали как бы продолжением сверкающего биплана, они слились с машиной в единое целое.
Самолет натужно ревел, молниеносно выполняя фигуры высшего пилотажа. Лайонз не проделывал одну фигуру за другой; нет, это было одно непрерывное движение - ни одной секунды паузы, промедления, только стремительное кружение солнца, голубой воды, зеленой земли да непрерывная смена бешеных нагрузок на тело.
Исполнение фигур было просто невообразимым, особенно ?бочки?. Провалившись к земле, ?Стирман? взмывал и шел на петлю, и только ветер свистел в расчалках. В мертвой точке он замирал, словно купаясь в солнечном свете, овевая себя прохладным воздухом. Застыв вверх колесами, он парил с полным пренебрежением ко всему, что лежало далеко внизу, а затем ручка управления шевельнулась, педали затанцевали и Пруэтт сообразил, что Лайонз проделал - подумать только, в мертвой точке петли! - одну за другой три великолепные ?бочки?. ?Стирман? едва вышел из третьей ?бочки?, как ручка уже снова пошла назад, и самолет со свистом понесся к земле в искривленном перевернутом пике.
Потом земля вернулась на свое место, мотор уже не взревывал, а гудел привычно и ровно. Пруэтт, наконец, перевел дух. Он никогда, никогда не представлял себе, что можно так летать. Господи, да ведь... да ведь по сравнению с таким мастером, как Лайонз, он, Пруэтт, всего лишь неуклюжий новичок, который едва научился отрываться от земли!
А он-то назвал Лайонза ?стариком? и осмелился потребовать, чтобы тот показал ему, жалкому хвастуну, как летать!
Сверкающие плоскости слегка накренились влево, самолет начал вираж. Повинуясь Лайонзу, он входил во все более крутой вираж, пока плоскости не стали почти вертикально. Все круче и круче разворачивался ловкий самолет, словно цепляясь за воздух. Пруэтт взглянул вниз и увидел желто - зеленые полосы маленького аэродрома. Он...
Все мышцы внезапно напряглись. ?Стирман? начал дрожать, подергиваться, словно что-то слегка похлопывало его по плоскостям и фюзеляжу. Вибрация становилась все сильнее. Лайонз терял скорость, вираж становился все круче, а он даже не заметил, что происходит. Пруэтт хотел было крикнуть, предупредить - ведь в любой момент с верхних плоскостей мог сорваться поток и тогда...
Слишком поздно! ?Стирман? больше не слушался летчика. Коварным дергающимся движением биплан рванулся вверх и перевернулся через крыло. Нырнув носом, ?Стирман? вошел в штопор. Земля завертелась в каком-то пьяном вихре.
Лайонз и пальцем не шевельнул, чтобы вывести самолет из штопора...
Крутящаяся земля неслась им навстречу. Для спасения оставались считанные секунды. Пруэтт судорожно схватился за ручку, но та вдруг сама сдвинулась с места. Он почувствовал резкий удар руля, и в этот момент ручка рванулась вперед. С точностью механизма ?Стирман? вышел из штопора и перешел в планирование.
Пруэтт не верил своим глазам. Конец посадочной полосы скользнул под крылья, и ?Стирман?, нежно, почти радостно вздохнув, коснулся колесами травы и с шелестом покатил по земле.
- Эй, Кипяток!
Пруэтт не ответил. Он все еще был слишком ошеломлен этим штопором, головокружительным верчением земли, собственным испугом и невообразимым мастерством Лайонза.
- Эй ты, там! Жив еще?
Ручка неистово замоталась из стороны в сторону, колотя Пруэтта по коленям. Он ухватился за нее и остановил.
- Ладно, ладно. Хорошо, что ты меня страховал, ас, - язвил Лайонз. - Как считаешь, тебе хватит авиационного опыта, чтобы зарулить на этой штуке к ангару?
Пруэтт молчал. Вместо ответа он подал рукоятку дросселя вперед, и самолет, виляя, покатил к заправочной яме. Пруэтт закрепил тормоза и перекрыл подачу горючего. Мотор почихал и заглох. Пруэтт выключил все тумблеры, стащил с себя шлем и медленно выбрался из кабины.
Лайонз ждал его, подбоченясь и склонив голову набок. Смущенный Пруэтт подошел к нему.
Лайонз ткнул толстым пальцем ему в грудь.
- Ну-с, мой юный Рихтгофен, сейчас ты угостишь меня самым большим бифштексом, какой только найдется на этом острове. Договорились?
Пруэтт с готовностью кивнул. Лайонз оглушительно захохотал и повернулся на каблуке. Пруэтт побрел следом в его кабинет.
В тот же вечер, за бифштексами и большой бутылкой вина, они разговаривали о летном мастерстве. Пруэтта поразило собственное невежество. А ведь он налетал более тысячи часов, он был и авиационным инженером с магистерской степенью, и летчиком-истребителем... Пруэтт с благодарностью отметил, что Лайонз всего этого не отметал, хотя и не придавал его опыту большого значения.
Для пущей выразительности Лайонз стукнул по столу кулаком.
- Дик, ты хороший летчик. Настоящий.
Когда Пруэтт удивленно поднял голову, он улыбнулся ему.
- Не очень расстраивайся из-за этого крещенья, - пояснил Лайонз. - Не ты первый, не ты последний. Но над тобой стоит поработать. У тебя отличный расчет, ты понимаешь, что такое точность, а потом у тебя есть главное - слияние с самолетом.
Пруэтт слушал.
- Продолжайте, Эд.
- Но у тебя есть недостатки. Да, недостатки. Тебе мешает вся эта инженерная премудрость.
- Как это так?
Пруэтт недоумевал: как могут технические знания мешать летному мастерству?
- О, это не мешает тебе отлично летать. Не бойся, ты порадовал бы любого инструктора. Ты летаешь точнехонько по наставлению. И в этом твоя беда, Дик. Летать по книжке хорошее дело, пока не начинаешь учиться летать по-настоящему. Я - то знаю, чему тебя учили. ?Самолет - это механическое устройство, неизменно действующее в соответствии с законами механики?. Ну и что, мальчуган? Это было известно еще братьям Райт. Но - и это очень важное ?но? - надо наконец достичь такого уровня, когда ты уже не думаешь об этих вещах. Я не говорю, что о них следует забыть; это глупо и в кояце концов будет стоить тебе жизни. Надо сделать так, чтобы вся наука, которую вбили тебе в башку, стала твоей второй натурой. Мало толку летать со счетной линейкой в руках. Возможно, так ты добьешься отличной точности, но дальше книжки никогда не пойдешь. И станешь замечательным, превосходным ?правильным? летчиком.
- Ну и что? - заартачился Пруэтт. - Что плохого, если я буду стараться достичь совершенства? Черт побери, Эд, ведь учебники пишут именно такие, как вы. Если учебники ни к черту не годятся, чего ради мы их зубрим?
- А кто сказал, что учебники не годятся?
- Да вы же, только что, - удивленно сказал Пруэтт. Лайонз осушил бокал и протянул его Пруэтту, чтобы тот налил еще.
- Учен ты больно, сынок, и слушаешь не очень внимательно. Я сказал, что учебники - хорошее дело, но до поры до времени. А потом наступает момент, когда надо переходить в следующий класс.
- В какой еще класс?
- Учебники со всем, что в них написано, должны стать твоей второй натурой, как я уже говорил. Об этом не думаешь; это становится как бы... ну, скажем, таким же естественным, как ходьба. Ты же не думаешь о сохранении равновесия, когда ходишь; ты просто идешь, и все. Но всякий ребенок должен научиться ходить. Верно?
Пруэтт молча кивнул.
- Вот и хорошо! Значит, ты уже начинаешь соображать. А затем уже до конца своей жизни ребенок-мальчик-мужчина больше не думает о сохранении равновесия, когда ходит или бегает. Даже в болезненном состоянии, когда голова закружится, например. Он не старается сохранить равновесие. Это становится рефлексом, инстинктом. Вот чем для тебя должен стать полет, если ты хочешь чего-то добиться, а не просто по-ученически водить самолеты.
Он помахал зажатым в руке бокалом перед носом Пруэтта, тот вылил из бутылки остатки вина и сделал знак официанту принести еще.
- Что ж, я рад, что хоть в отношении доброго вина ты проявляешь здоровый инстинкт, - сказал Лайонз. - Вот мы говорили об учебниках, и ты понес чепуху о ветеранах, которые их написали. Тут-то ты и ошибаешься, Кипяток.
Пруэтт поморщился.
- Твоя ошибка в том, что ты принимаешь учебник за конечную истину. А он и рядом не лежал с этой истиной и никогда не станет ею. Потому-то мы все переписываем их, меняем, дополняем. Ведь до сих пор превосходные летчики, налетавшие по двадцать тысяч часов, гибнут и гибнут, и учебники ни в чем не могут им помочь. Учебники, мой юный друг, они дают общее направление. И то лишь до определенной точки, - а уж дальше ищи дорогу сам. И твоей партой становится кабина самолета.
Он поднял кверху палец, и Пруэтт задрал голову.
- Вот-вот, правильно, - ласково сказал Лайонз. - Там, только там - настоящая школа.
Потом они поехали на аэродром, где Пруэтт оставил свою машину. Он уже было захлопнул дверцу, когда Лайонз поманил его.
- Сколько тебе еще осталось до явки на службу? спросил он.
- Примерно шесть - семь недель, - ответил Пруэтт.
- Времени маловато, но можно попытаться кое-что сделать до твоего возвращения к этим железным уродам, на которых вы там летаете.
Лайонз задумался; Пруэтт молча ждал, что он скажет. Наконец Лайонз посмотрел на него в упор.
- Приезжай-ка завтра утром, - сказал он. - Будь здесь в шесть... ровно.
Пруэтт не успел раскрыть рта, как машина Лайонза с ревом унеслась.
?Долгий же был сегодня день, - размышлял он по дороге домой. - ?Кипяток? Пруэтт. Да, Лайонз яснее ясного дал понять, что я еще совсем молокосос. Черт побери, умеет же летать этот старик!?
На другое утро он был на аэродроме в половине шестого. Еще до приезда Лайонза Пруэтт вывел ?Стирман? из ангара. Он промыл отстойник и тщательно осмотрел самолет. Когда Лайонз подошел к ангару, Пруэтт низко поклонился и произнес нараспев:
- Приветствую тебя, о Учитель! Твой ученик ожидает тебя.
Лайонз улыбнулся ему.
- На лету хватаешь, Кипяток. По крайней мере ведешь себя как надо. - Он посмотрел на ?Стирман?. - Все проверено?
- Самолет готов.
- Хорошо. Зато я не готов. - Он кинул Пруэтту связку ключей. - Открой кабинет и приготовь кофе. С этого надо начинать, если хочешь стать настоящим летчиком.
И он исчез в ангаре.
Шесть недель Лайонз муштровал Пруэтта. Он не давал ему спуску ни в чем, не принимал никаких отговорок, орал и ругался при малейшем нарушении приказов.
Он был беспощаден и умел своими стариковскими колкостями доводить Пруэтта до белого каления. А когда это случалось и Пруэтт начинал багроветь от ярости, он вытягивал шею и, заглядывая Пруэтту в глаза, говорил голосом, жестким, как наждачная бумага:
- Что с тобой, Кипяток? Обижаешься? Ну да, ты же великий летчик! Ты знаешь все на свете! Может, - фыркнув, добавлял он, - ты сам хочешь меня поучить? Попробуй, Кипяток, а?
И всякий раз Пруэтт вовремя умерял свой пыл и не доводил дело до перебранки. Он понимал, что это тоже элемент его закалки, как и все остальное. Лайонз подзуживал его при всяком удобном случае как на земле, так и в воздухе. Как - то после выполнения серии фигур он довел своего ученика до того, что тот чуть не задохнулся от ярости.
Лайонз тотчас передал ему управление самолетом.
- Ладно, Кипяток, раз уж ты сегодня такой зверь, посмотрим, как ты справишься...
Он с блеском и в невообразимом темпе выполнил несколько труднейших фигур и велел Пруэтту повторить их с абсолютной точностью. Пруэтт попытался, но потерпел неудачу - он весь горел от злости. Он сорвал гнев на самолете, и тот, конечно, шкандыбал, как грузовик по плохой дороге. Лайонз то и дело выражал свое отвращение - он хватал ручку и принимался с силой дергать ее взад и вперед, так что ручка Пруэтта бешено дубасила его по бедрам и коленям.
Наутро Пруэтт обнаружил, что ноги у него все в синяках и ссадинах. К удовольствию Лайонза, Пруэтт подошел к нему в кабинете и потребовал разговора начистоту. Он спросил своего наставника, намеренно ли тот изводит его, старается привести в ярость.
- С чего это ты взял? - подозрительно ласково спросил Лайонз.
- А с того, черт бы вас побрал, что вы всегда передаетете мне ручку после нашей стычки и требуете, чтобы я выполнял все эти фигуры, хотя чертовски хорошо знаете, что хуже момента... - он внезапно смолк. - Понял я в чем дело, - закончил он спокойно.
- Что ты понял?
Пруэтт выглядел нашкодившим мальчишкой.
- Да, жало у вас отточенное.
- У меня? - удивился Лайонз.
- Да, да, у вас. У вас, старый озорник! Теперь я понимаю, как вы надо мной издевались все это время. Да вы просто из кожи вон лезли, только бы взбесить меня!
- И, как ты заметил... - Лайонз вогнал жало поглубже, - мне это совсем неплохо удавалось. Что же ты еще сегодня усвоил, Кипяток?
- Вы и сами прекрасно знаете, что я усвоил.
- Верно, Кипяток. Ты даешь волю гневу и уже себя не помнишь. Ты становишься просто ослом, забываешь, что ты умелый летчик. А самолет ты вел так, будто пинал собаку, которая пустила тебе струю на новые брюки. Если ты допустишь такое в бою, быть тебе покойником, Кипяток, - сказал он медленно, не повышая голоса. - Успокоишься навеки.
Пруэтт плюхнулся на стул и махнул рукой.
- Ладно, Эд, - смущенно вздохнул он, - урок я усвоил.
- Так и порешим, мистер Пруэтт, что некий мистер Кипяток изволил навсегда покинуть эту территорию. Лайонз протянул руку, и Пруэтт крепко пожал ее.
До отъезда Пруэтта оставалось три недели, и они не пропускали ни одного летного дня. Лайонз больше не подзуживал, они работали много и упорно. Пруэтт понимал, какой бесценный дар он получает от Лайонза. Тот учил Пруэтта лучшему из всего, чем владел сам. Немногим выпадала такая удача.
В отличие от многих летчиков Пруэтт не знал, что такое головокружение. Ему просто нравилось вертеться и кувыркаться, он любил все эти штопоры, бочки, развороты, пике. А Лайонз... Если он был груб и прежде, то теперь стал сущим зверем. Впрочем, Пруэтта теперь не обижали ни окрики, ни сквернословие. Лайонз выжимал из него все силы, и это уже само по себе было величайшим комплиментом, на который мог рассчитывать молодой летчик. Это могло означать только одно - Лайонз считал, что он способен бороться за совершенство, рваться к этой недосягаемой, но вечно желанной вершине. Да, способен, - но еще не достиг...
Как летчик-истребитель ВВС, Пруэтт был превосходно подготовлен к слепым полетам. Он летал вслепую умело и уверенно, следя по приборам за внешним миром, скрытым облаками и туманом. Ему был присущ особый талант: он умел почти бессознательно отключать свое восприятие внешнего мира, ограничивая себя той вселенной, которая замыкалась колпаком кабины и давала о себе знать светящимися циферблатами и стрелками. Еще в училище инструкторы не скрывали своего удивления перед этим искусством.
Но восхищались инструкторы, а не Лайонз. До отъезда Пруэтта Лайонз успел преподать ему еще один жестокий урок, который впоследствии сослужил ему неоценимую службу. Учебные самолеты и истребители ВВС, на которых летал Пруэтт, были оснащены большим числом приборов; надо было только раз научиться пользоваться ими, а там уже дело обстояло относительно просто.
Лайонз надел на колпак передней кабины темный чехол. Пруэтт воззрился на пустую приборную доску. Лайонз закрыл авиагоризонт, курсовой гироскоп, все приборы приводной навигации. Он оставил Пруэтту только магнитный компас, указатель воздушной скорости, альтиметр и старый примитивный уровень для определения виражей и разворотов. Короче, ни одного гироскопического прибора ему оставлено не было.
Когда Лайонз передал ему управление, альтиметр показывал высоту две тысячи четыреста метров. Пруэтт под темным колпаком выполнял команды, менял курс полета, набирал высоту и пикировал. Команды Лайонза требовали все более и более крутых разворотов, все более частых перемен курса. Потом команды посыпались одна за другой; Пруэтт не успевал выполнить одной, как уже раздавалась следующая.
Он начал злиться, но вовремя спохватился и взял себя в руки. Он уже усвоил, что Лайонз ничего не делает понапрасну. Прошло всего двадцать минут, и этот новый урок Лайонза, наконец, дошел до потрясенного Пруэтта.
В течение этих немногих минут он пытался выполнять стремительно чередовавшиеся команды Лайонза. Он не замечал, как летело время, на верхней губе и на лбу выступил пот. Ему было трудно, почти невыносимо трудно, было жарко; он не знал, что Лайонз включил вентилятор, гнавший нагретый воздух в ноги Пруэтту. Лайонз хотел, чтобы Пруэтту стало жарко!
Пот заливал глаза и застилал их туманом. Не снимая левой руки с сектора газа, Пруэтт на мгновенье отпустил ручку, чтобы отереть пот.
- Не бросай ручки, молокосос! - ворвался в уши голос Лайонза. - Следи за приборами, идиот, пропадешь! НИКОГДА не выпускай ручки, болван! Веди самолет!
Ручка больно ударила по коленям. Пруэтт крякнул, но тотчас схватился за ручку.
Он не мог видеть, что Лайонз направил ?Стирман? в скопление кучевых облаков. Самолет начало дико болтать, а Лайонз продолжал сыпать командами. Магнитный компас был бесполезен, его трепало во все стороны на подвеске. Стрелка уровня моталась вправо и влево, когда самолет качало с крыла на крыло, а нос кидало из стороны в сторону; шарик бешено носился внутри своей изогнутой трубки при заносах и скольжениях на разворотах, а Пруэтт изо всех сил старался выполнить все команды Лайонза. И все время было жарко, так дьявольски жарко! Приборы не помогали, он потерял всякое представление, где верх, где низ, где правая, где левая сторона. Рев перегруженного мотора и свист расчалок от усиливающегося ветра даже не насторожили его.
Сознание опасности дошло до него слишком поздно; закружилась голова, и он впервые за все годы полетов познал мучительное ощущение тошноты. Органы равновесия отказали начисто, голова шла кругом, он буквально тонул в собственном поту. Шум двигателя и вой ветра слились в один ужасающий, пронзительный визг.
Он рванул на себя рычаг сектора газа, так как был уверен, что самолет падает. Не веря глазам, он смотрел на указатель воздушной скорости: стрелка уже ушла далеко за желтую предупредительную черту; она перешла и запретную красную черту, обозначавшую максимально допустимый предел скорости. А он и не заметил...
Ручка больно стукнула по коленям, он отпустил ее. Лайонз приказал откинуть колпак. Пруэтт ошалел:
?Стирман? вверх колесами, с воем пикировал к земле.
Дня два Пруэтт подавленно молчал. До конца недели Лайонз, хмурый и мрачный, заставлял его летать по приборам, по старому ?классическому? комплекту - уровень, указатель скорости, альтиметр.
Но однажды Пруэтт, посадив ?Стирман?, вдруг осознал, что случилось нечто совсем необычное. В кабинете он повернулся к Лайонзу.
- Эд, до меня только сейчас дошло...
Лайонз уплетал пончик.
- Что только сейчас дошло? - спросил он, продолжая жевать.
- Сегодня, великий летчик... сегодня, впервые с тех пор, как началась эта пытка, вы не орали на меня. Господи, сегодня в воздухе вы были просто приятным человеком! Вы не поносили моих предков, не называли меня идиотом и даже ни разу не выругались!
Лайонз отхлебнул кофе и сморщил лоб.
- Ну и что?
- Разве не к чему было придраться?
Лайонз швырнул пустой стаканчик в корзинку. Он неторопливо снял обертку с сигары, откусил кончик, сплюнул в корзину, зажег сигару и выпустил в Пруэтта облачко голубоватого дыма.
- Нет.
У Пруэтта рот растянулся до ушей.
- Вы хотите сказать?..
- Да-да, мальчик. Сегодня у тебя был выпускной экзамен. Со следующим полетом ты как-нибудь справишься в одиночку. Ты только что закончил летную школу, которая называется ?получи по заднице от Лайонза?.
В тот вечер они устроили шумное празднество. Но самое главное Лайонз приберег на утро. Когда Пруэтт появился на аэродроме, то с удивлением увидел второй ?Стирман?, стоявший рядом с самолетом, на котором он почти ежедневно летал в течение шести недель.
- Сегодня урока не будет, - пояснил Лайонз. - Сегодня состоится... ну, вроде бы выпускная церемония. Ты полетишь на ?Надежном старичке?... - он показал на знакомый ?Стирман?, - а я на ?Желтой смерти?, на том самолете. И мы устроим воздушную дуэль. В обоих самолетах есть радио, так что можно будет и поговорить.
На высоте тысячи восьмисот метров они разошлись, а затем с ревом ринулись в лобовую атаку. Вдруг в наушниках захрипел голос Лайонза:
- Ладно, отваливай вправо... Живо!
Оба ?Стирмана?, сделав глубокие виражи, разлетелись - это была своего рода увертюра к предстоящей схватке. Пруэтт понял, что ему предоставляется полная свобода действий, когда Лайонз махнул ему вслед рукой.
- Посмотрим, как ты справишься со стариком, Кипяток.
Услышав прозвище, которое не срывалось с уст Лайонза уже несколько недель, Пруэтт рассмеялся.
- Ладно, папочка, - крикнул он в микрофон, - держись за ручку покрепче...
Этот полет был поистине вершиной мастерства. Состязание двух настоящих мужчин - у каждого самолет, накрепко ?привязанный? к спине; каждый инстинктивно чувствовал свою машину и малейшее ее движение в воздухе, мастерство каждого отточено до совершенства, насколько человек способен этого добиться. Но у одного из них было небольшое преимущество перед другим: Пруэтт усвоил все, чему его мог научить Лайонз, кроме одного - знания, понимания всем своим существом, и умом, и инстинктом, что это такое, когда вражеские пулеметы рвут твой самолет в клочья.
Они неистовствовали почти целый час. На улицах и дорогах люди останавливались, чтобы посмотреть, как два самолета в небе ткут на лету волшебные узоры. Они были похожи то на порхающих стрекоз, то на дерущихся псов. Под конец Лайонз приказал Пруэтту ?сесть? ему на хвост. ?Сумею ли я не оторваться от него?? - подумал Пруэтт. Лайонз, конечно, испробует все свои трюки, а если надо, выдумает новые, чтобы избавиться от ?погони?.
Но ему это не удалось. Пруэтт мрачно вцепился в самолет Лайонза, совершенно не отдавая себе отчета в движениях своих рук и ног и ни разу не позволив другому самолету уйти от этого упорного преследования. Что бы ни делал Лайонз, ученик всякий раз успешно парировал его маневр. Что бы ни задумывал Лайонз, ученик разгадывал его замыслы. Казалось, обоими самолетами управляет один и тот же человек - столь равным было мастерство обоих летчиков.
Вдруг желтый ?Стирман? затрясся. Пруэтт в ужасе уставился на биплан, который бешено завертелся, совершенно потеряв управление.
- Господи, - прошептал Пруэтт. Биплан беспомощно кувыркался. Пруэтт толкнул рычаг сектора газа вперед и пошел в пике за ним. Он и не замечал, что зовет Лайонза по имени, кричит ему что-то.
Как же он был ошеломлен, когда ?Стирман? Лайонза вдруг рванулся вверх и описал над ним коварную и изящную петлю! Пруэтт оглянулся и увидел., что биплан, сверкая винтом, уже ?сидит? в нескольких метрах от хвоста его самолета.
Радио Пруэтта ожило.
- А это, мой юный друг, был последний урок. В бою никогда, никогда не верь врагу. Противник всегда опасен, пока ты не увидишь, что либо его самолет развалился в воздухе или врезался в землю, либо летчик выпрыгнул из машины.
Лайонз помолчал.
- Летим домой. Дик.
И сразу же, как бы вспомнив:
- Надеюсь, тебе никогда не придется вспоминать...
назад