Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://edu.zelenogorsk.ru/hobby/dt2001/ch6gl4.htm
Дата изменения: Sun Nov 25 20:00:00 2001 Дата индексирования: Mon Oct 1 23:38:43 2012 Кодировка: Windows-1251 |
- Вы знаете, может быть (да я, впрочем, и сам вам рассказывал),
- начал
Свидригайлов, - что я сидел здесь в долговой тюрьме, по огромному счету, и
не имея ни малейших средств в виду для уплаты. Нечего подробничать о том,
как выкупала меня тогда Марфа Петровна; знаете ли, до какой степени
одурманения может иногда полюбить женщина? Это была женщина честная, весьма
неглупая (хотя и совершенно необразованная). Представьте же себе, что эта-то
самая, ревнивая и честная женщина решилась снизойти, после многих ужасных
исступлений и попреков, на некоторого рода со мною контракт, который и
исполняла во все время нашего брака. Дело в том, что она была значительно
старше меня, кроме того, постоянно носила во рту какую-то гвоздичку. Я имел
настолько свинства в душе и своего рода честности, чтоб объявить ей прямо,
что совершенно верен ей быть не могу. Это признание привело ее в
исступление, но, кажется, моя грубая откровенность ей в некотором роде
понравилась: "Значит, дескать, сам не хочет обманывать, коли заранее так
объявляет", - ну, а для ревнивой женщины это первое. После долгих слез
состоялся между нами такого рода изустный контракт: первое, я никогда не
оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе, без ее позволения
не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы не заведу никогда;
четвертое, за это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда на сенных
девушек, но не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже сохрани меня
полюбить женщину из нашего сословия; шестое, если на случай, чего боже
сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная, то я должен
открыться Марфе Петровне. Насчет последнего пункта Марфа Петровна была,
впрочем, во все время довольно спокойна; это была умная женщина, а
следовательно, не могла же на меня смотреть иначе как на развратника и
потаскуна, который серьезно полюбить не в состоянии. Но умная женщина и
ревнивая женщина - два предмета разные, и вот в этом-то и беда. Впрочем,
чтобы беспристрастно судить о некоторых людях, нужно заранее отказаться от
иных предвзятых взглядов и от обыденной привычки к обыкновенно окружающим
нас людям и предметам. На ваше суждение, более чем на чье-нибудь, я имею
право надеяться. Может быть, вы уже очень много слышали о Марфе Петровне
смешного и нелепого. Действительно, у ней были иные весьма смешные привычки;
но скажу вам прямо, что я искренне сожалею о бесчисленных горестях, которых
я был причиной. Ну и довольно, кажется, для весьма приличного oraison
funebre нежнейшей жене нежнейшего мужа. В случаях наших ссор я, большею
частию, молчал и не раздражался, и это джентльменничанье всегда почти
достигало цели; оно на нее влияло, и ей даже нравилось; бывали случаи, что
она мною даже гордилась. Но сестрицы вашей все-таки не вынесла. И каким
образом это случилось, что она рискнула взять такую раскрасавицу в свой дом,
в гувернантки! Я объясняю тем, что Марфа Петровна была женщина пламенная и
восприимчивая и что, просто-запросто, она сама влюбилась, - буквально
влюбилась, - в вашу сестрицу. Ну да и Авдотья-то Романовна! Я очень хорошо
понял, с первого взгляда, что тут дело плохо и, - что вы думаете? - решился
было и глаз не подымать на нее. Но Авдотья Романовна сама сделала первый шаг
- верите или нет? Верите ли вы тоже, что Марфа Петровна до того доходила,
что даже на меня сердилась сначала за мое всегдашнее молчание о вашей
сестре, за то, что я так равнодушен на ее беспрерывные и влюбленные отзывы
об Авдотье Романовне? Сам не понимаю, чего ей хотелось! Ну, уж конечно,
Марфа Петровна рассказала Авдотье Романовне обо мне всю подноготную. У нее
была несчастная черта, решительно всем рассказывать все наши семейные тайны
и всем беспрерывно на меня жаловаться; как же было пропустить такого нового
и прекрасного друга? Полагаю, что у них и разговору иного не было, как обо
мне, и, уж без сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные,
таинственные сказки, которые мне приписывают... Бьюсь об заклад, что вы уж
что-нибудь в этом роде тоже слышали?
- Слышал. Лужин обвинил вас, что вы даже были причиной смерти ребенка.
Правда это?
- Сделайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, - с
отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, - если вы так непременно
захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам
особо, а теперь...
- Говорили тоже о каком-то вашем лакее в деревне и что будто бы вы были
тоже чему-то причиной.
- Сделайте одолжение, довольно! - перебил опять с явным нетерпением
Свидригайлов.
- Это не тот ли лакей, который вам после смерти трубку приходил
набивать... еще сами мне рассказывали? - раздражался все более и более
Раскольников.
Свидригайлов внимательно поглядывал на Раскольникова, и тому
показалось, что во взгляде этом блеснула мгновенно, как молния, злобная
усмешка, но Свидригайлов удержался и весьма вежливо отвечал:
- Это тот самый. Я вижу, что вас тоже все это чрезвычайно интересует, и
почту за долг, при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить ваше
любопытство. Черт возьми! Я вижу, что действительно могу показаться
кому-нибудь лицом романическим! Судите же, до какой степени я обязан после
того благодарить покойницу Марфу Петровну за то, что она наговорила вашей
сестрице обо мне столько таинственного и любопытного. Не смею судить о
впечатлении: но, во всяком случае, это было для меня выгодно. При всем
естественном отвращении ко мне Авдотьи Романовны и несмотря на мой
всегдашний мрачный и отталкивающий вид, - ей стало наконец жаль меня, жаль
пропащего человека. А когда сердцу девушки станет жаль, то, уж разумеется,
это для нее всего опаснее. Тут же непременно захочется и "спасти",
и
образумить, и воскресить, и призвать к более благородным целям, и возродить
к новой жизни и деятельности, - ну, известно, что можно намечтать в этом
роде. Я тотчас же смекнул, что птичка сама летит в сетку, и, в свою очередь,
приготовился. Вы, кажется, хмуритесь, Родион Романыч? Ничего-с, дело, как вы
знаете, обошлось пустяками. (Черт возьми, сколько я пью вина!) Знаете, мне
всегда было жаль, с самого начала, что судьба не дала родиться вашей сестре
во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного
князька или там какого-нибудь правителя, или проконсула в Малой Азии. Она,
без сомнения, была бы одна из тех, которые претерпели мученичество, и уж,
конечно бы, улыбалась, когда бы ей жгли грудь раскаленными щипцами. Она бы
пошла на это нарочно сама, а в четвертом и в пятом веках ушла бы в
Египетскую пустыню и жила бы там тридцать лет, питаясь кореньями, восторгами
и видениями. Сама она только того и жаждет, и требует, чтобы за кого-нибудь
какую-нибудь муку поскорее принять, а не дай ей этой муки, так она, пожалуй,
и в окно выскочит. Я слышал что-то о каком-то господине Разумихине. Он
малый, говорят, рассудительный (что и фамилия его показывает, семинарист,
должно быть), ну так пусть и бережет вашу сестру. Одним словом, я кажется,
ее понял, что и считаю себе за честь. Но тогда, то есть в начале знакомства,
сами знаете, бываешь всегда как-то легкомысленнее и глупее, смотришь
ошибочно, видишь не то. Черт возьми, зачем же она так хороша? Я не виноват!
Одним словом, у меня началось с самого неудержимого сладострастного порыва.
Авдотья Романовна целомудренна ужасно, неслыханно и невиданно. (Заметьте
себе, я вам сообщаю это о вашей сестре как факт. Она целомудренна, может
быть, до болезни, несмотря на весь свой широкий ум, и это ей повредит.) Тут
у нас случилась одна девушка, Параша, черноокая Параша, которую только что
привезли из другой деревни, сенная девушка, и которую я еще никогда не
видывал, - хорошенькая очень, но глупа до невероятности: в слезы, подняла
вой на весь двор, и вышел скандал. Раз, после обеда, Авдотья Романовна
нарочно отыскала меня одного в аллее в саду и с сверкающими глазами
потребовала от меня, чтоб я оставил бедную Парашу в покое. Это был чуть ли
не первый разговор наш вдвоем. Я, разумеется, почел за честь удовлетворить
ее желанию, постарался прикинуться пораженным, смущенным, ну, одним словом,
сыграл роль недурно. Начались сношения, таинственные разговоры, нравоучения,
поучения, упрашивания, умаливания, даже слезы, - верите ли, даже слезы! Вот
до какой силы доходит у иных девушек страсть к пропаганде! Я, конечно, все
свалил на свою судьбу, прикинулся алчущим и жаждущим света, и, наконец,
пустил в ход величайшее и незыблемое средство к покорению женского сердца,
средство, которое никогда и никого не обманывает и которое действует
решительно на всех до единой, без всякого исключения. Это средство известное
- лесть. Нет ничего в мире труднее прямодушия, и нет ничего легче лести.
Если в прямодушии только одна сотая доля нотки фальшивая, то происходит
тотчас диссонанс, а за ним - скандал. Если же в лести даже все до последней
нотки фальшивое, и тогда она приятна и слушается не без удовольствия; хотя
бы и с грубым удовольствием, но все-таки с удовольствием. И как бы ни груба
была лесть, в ней непременно, по крайней мере, половина кажется правдою. И
это для всех развитий и слоев общества. Даже весталку можно соблазнить
лестью. А уж про обыкновенных людей и говорить нечего. Без смеху не могу
себе припомнить, как один раз соблазнял я одну, преданную своему мужу, своим
детям и своим добродетелям, барыню. Как это было весело и как мало было
работы! А барыня действительно была добродетельна, по крайней мере,
по-своему. Вся моя тактика состояла в том, что я просто был каждую минуту
раздавлен и падал ниц пред целомудрием. Я льстил безбожно, и только что,
бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя, что это я вырвал
его у нее силой, что она сопротивлялась, что она так сопротивлялась, что я
наверное бы никогда ничего не получил, если б я сам не был так порочен; что
она, в невинности своей, не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно,
сама того не зная, не ведая, и прочее, и прочее. Одним словом, я достиг
всего, а моя барыня оставалась в высшей степени уверена, что она невинна и
целомудренна и исполняет все долги и обязанности, а погибла совершенно
нечаянно. И как же она рассердилась на меня, когда я объявил ей в конце, что
по моему искреннему убеждению, она точно так же искала наслаждений, как и я.
Бедная Марфа Петровна тоже ужасно поддавалась на лесть, и если бы только я
захотел, то, конечно, отписал бы все имение на себя еще при жизни. (Однако я
ужасно много пью вина и болтаю.) Надеюсь, что вы не рассердитесь, если я
упомяну теперь, что тот же самый эффект начал сбываться и с Авдотьей
Романовной. Да я сам был глуп и нетерпелив и все дело испортил. Авдотье
Романовне еще несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не
понравилось выражение глаз моих, верите вы этому? Одним словом, в них все
сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей
наконец ненавистен. Нечего рассказывать подробности, но мы разошлись. Тут я
опять сглупил. Пустился грубейшим образом издеваться насчет всех этих
пропаганд и обращений; Параша опять выступила на сцену, да и не она одна, -
одним словом, начался содом. Ох, если бы вы видели, Родион Романыч, хоть раз
в жизни глазки вашей сестрицы так, как они иногда умеют сверкать! Это
ничего, что я теперь пьян и вот уже целый стакан вина выпил, я правду
говорю; уверяю вас, что этот взгляд мне снился; шелест платья ее я уже
наконец не мог выносить. Право, я думал, что со мною сделается падучая;
никогда не воображал, что могу дойти до такого исступления. Одним словом,
необходимо было примириться; но это было уже невозможно. И представьте себе,
что я тогда сделал? До какой степени отупения бешенство может довести
человека! Никогда не предпринимайте ничего в бешенстве, Родион Романыч.
Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я
не то хотел... но ведь не все ли равно, если выражается то же понятие?),
одним словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать, и вы
(ах, черт, опять морщитесь...), я и решил предложить ей все мои деньги
(тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной
хоть сюда, в Петербург. Разумеется, я бы тут поклялся в вечной любви,
блаженстве и прочее, и прочее. Верите ли, я до того тогда врезался, что
скажи она мне: зарежь или отрави Марфу Петровну и женись на мне, - это
тотчас же было бы сделано! Но кончилось все катастрофой, вам уже известною,
и сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа
Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не
смастерила свадьбу, - что, в сущности, было б то же самое, что и я
предлагал. Так ли? Ведь так? Я замечаю, что вы что-то очень внимательно
стали слушать... интересный молодой человек...
Свидригайлов в нетерепении ударил кулаком по столу. Он раскраснелся.
Раскольников видел ясно, что стакан или полтора шампанского, которые он
выпил, отхлебывая неприметно, глотками, подействовали на него болезненно, -
и решился воспользоваться случаем. Свидригайлов был ему очень подозрителен.
- Ну уж после этого я вполне убежден, что вы и сюда приехали, имея в
виду мою сестру, - сказал он Свидригайлову прямо и не скрываясь, чтоб еще
более раздразнить его.
- Эх, полноте, - как бы спохватился вдруг Свидригайлов, - я ведь вам
говорил... и, кроме того, ваша сестра терпеть меня не может.
- Да в этом-то и я убежден, что не может, да не в том теперь дело.
- А вы убеждены, что не может? (Свидригайлов прищурился и насмешливо
улыбнулся.) Вы правы, она меня не любит; но никогда не ручайтесь в делах,
бывших между мужем и женой или любовником и любовницей. Тут есть всегда один
уголок, который всегда всему свету остается неизвестен и который известен
только им двум. Вы ручаетесь, что Авдотья Романовна на меня с отвращением
смотрела?
- По некоторым словам и словечкам вашим во время вашего рассказа я
замечаю, что у вас и теперь свои виды и самые неотлагательные на Дуню,
разумеется подлые.
- Как! У меня вырывались такие слова и словечки? - пренаивно испугался
вдруг Свидригайлов, не обратив ни малейшего внимания на эпитет, приданный
его намерениям.
- Да они и теперь вырываются. Ну чего вы, например, так боитесь? Чего
вы вдруг теперь испугались?
- Я боюсь и пугаюсь? Пугаюсь вас? Скорее вам бояться меня, cher ami. И
какая, однако ж, дичь... А впрочем, я охмелел, я это вижу; чуть было опять
не проговорился. К черту вино! Эй, воды!
Он схватил бутылку и без церемонии вышвырнул ее за окошко. Филипп
принес воды.
- Это все вздор, - сказал Свидригайлов, намачивая полотенце и
прикладывая его к голове, - а я вас одним словом могу осадить и все ваши
подозрения в прах уничтожить. Знаете ль вы, например, что я женюсь?
- Вы уже это мне и прежде говорили.
- Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже
невесты еще не видал; я только намеревался. Ну а теперь у меня есть невеста,
и дело сделано, и если бы только не дела, неотлагательные, то я бы
непременно вас взял и сейчас к ним повез, - потому я вашего совета хочу
спросить. Эх, черт! Всего десять минут остается. Видите, смотрите на часы; а
впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в
своем то есть роде, - куда вы? Опять уходите?
- Нет, я уж теперь не уйду.
- Совсем не уйдете? Посмотрим! Я вас туда свезу, эта правда, покажу
невесту, но только не теперь, а теперь вам скоро будет пора. Вы направо, я
налево. Вы эту Ресслих знаете? Вот эту самую Ресслих, у которой я теперь
живу, - а? Слышите? Нет, вы что думаете, вот та самая, про которую говорят,
что девчонка-то, в воде-то, зимойто, - ну, слышите ли? Слышите ли? Ну, так
она мне все это состряпала; тебе, говорит, как-то скучно, развлекись время.
А я ведь человек мрачный, скучный. Вы думаете, веселый? Нет, мрачный: вреда
не делаю, и сижу в углу; иной раз три дня не разговорят. А Ресслих эта
шельма, я вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, женуто брошу и
уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть,
да повыше. Есть, говорит, один такой расслабленный отец, отставной чиновник,
в кресле сидит и третий год ногами не двигается. Есть, говорит, и мать, дама
рассудительная, мамаша-то. Сын где-то в губернии служит, не помогает. Дочь
вышла замуж и не навещает, а на руках два маленьких племянника (своих-то
мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку, дочь свою последнюю,
через месяц только что шестнадцать лет минет, значит, через месяц ее и
выдавать можно. Это за меня-то. Мы поехали; как это у них смешно;
представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то связями, с
капиталом, - ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет? Кто ж на
это смотрит? Ну а ведь заманчиво, а? Ведь заманчиво, ха! ха! Посмотрели бы
вы, как я разговорился с папашей и мамашей! Заплатить надо, чтобы только
посмотреть на меня в это время. Выходит она, приседает, ну можете себе
представить, еще в коротеньком платьице, неразвернувшийся бутончик,
краснеет, вспыхивает, как заря (сказали ей, конечно). Не знаю, как вы насчет
женских личек, но, помоему, эти шестнадцать лет, эти детские еще глазки, эта
робость и слезинки стыдливости, - по-моему, это лучше красоты, а она еще к
тому ж и собой картинка. Светленькие волосики, в маленькие локончики
барашком взбитые, губки пухленькие, аленькие, ножки - прелесть!.. Ну,
познакомились, я объявил, что спешу по домашним обстоятельствам, и на другой
же день, третьего дня то есть, нас и благословили. С тех пор, как приеду,
так сейчас ее к себе на колени, да так и не спускаю... Ну, вспыхнет, как
заря, а я целую поминутно; мамаша-то, разумеется, внушает, что это, дескать,
твой муж и что это так требуется, одним словом, малина! И это состояние
теперешнее, жениховское, право, может быть, лучше и мужнего. Тут что
называется la nature et la verite! Ха-ха! Я с нею раза два переговаривал -
куда не глупа девчонка; иной раз так украдкой на меня взглянет - ажно
прожжет. А знаете, у ней личико вроде Рафаэлевой Мадонны. Ведь у Сикстинской
Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой, вам это не бросилось в
глаза? Ну, так в этом роде. Только что нас благословили, я на другой день на
полторы тысячи и привез: бриллиантовый убор один, жемчужный другой да
серебряную дамскую туалетную шкатулку - вот какой величины, со всякими
разностями, так даже у ней, у мадонны-то, личико зарделось. Посадил я ее
вчера на колени, да, должно быть, уж очень бесцеремонно, - вся вспыхнула и
слезинки брызнули, да выдать-то не хочет, сама вся горит. Ушли все на
минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею ( сама в
первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она
будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым,
что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем пожертвует, а
за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне,
говорит, "ничего, ничего не надо, никаких подарков!" Согласитесь,
сами, что
выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангелочка,
в тюлевом платьице, со взбитыми локончиками, с краскою девичьего стыда и со
слезинками энтузиазма в глазах, - согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Ведь заманчиво? Ведь стоит чего-нибудь, а? Ну, ведь стоит? Ну... ну
слушайте... ну, поедемте к моей невесте... только не сейчас!
- Одним словом, в вас эта чудовищная разница лет и развитий и
возбуждает сладострастие! И неужели вы и в самом деле так женитесь?
- А что ж? Непременно. Всяк об себе сам промышляет и всех веселей тот и
живет, кто всех лучше себя сумеет надуть. Ха-ха! Да что вы в добродетель-то
так всем дышлом въехали? Пощадите, батюшка, я человек грешный. Хе-хе-хе!
- Вы, однако ж, пристроили детей Катерины Ивановны. Впрочем... впрочем,
вы имели на это свои причины... я теперь все понимаю.
- Детей я вообще люблю, я очень люблю детей, - захохотал Свидригайлов.
- На этот счет я вам могу даже рассказать прелюбопытный один эпизод, который
и до сих пор продолжается. В первый же день по приезде пошел я по разным
этим клоакам, ну, после семи-то лет так и набросился. Вы, вероятно,
замечаете, что я со своею компанией не спешу сходиться, с прежними-то
друзьями и приятелями. Ну да и как можно дольше без них протяну. Знаете: у
Марфы Петровны в деревне меня до смерти измучили воспоминаниями о всех
таинственных местах и местечках, в которых, кто знает, тот много может
найти. Черт возьми! Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия
перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях; откуда-то жиды
наехали, прячут деньги, а все остальное развратничает. Так пахнул на меня
этот город с первых часов знакомым запахом. Попал я на один танцевальный так
называемый вечер - клоак страшный (а я люблю клоаки именно с грязнотцой),
ну, разумеется, канкан, каких нету и каких в мое время и не было. Да-с, в
этом прогресс. Вдруг, смотрю, девочка, лет тринадцати, премило одетая,
танцует с одним виртуозом; другой пред ней визави. У стенке же на стуле
сидит мать. Ну можете себе представить, каков канкан! Девочка конфузится,
краснеет, наконец, принимает себе в обиду и начинает плакать. Виртуоз
подхватывает ее и начинает ее вертеть и пред нею представлять, все кругом
хохочут и - люблю в такие мгновения нашу публику, хотя бы даже и канканную,
- хохочут и кричат: "И дело, так и надо! А не возить детей!" Ну, мне-то
наплевать, да и дела нет; логично аль не логично сами себя они утешают! Я
тотчас мое место наметил, подсел к матери и начинаю о том, что я тоже
приезжий, что какие все тут невежи, что они не умеют отличать истинных
достоинств и питать достодолжного уважения; дал знать, что у меня денег
много; пригласил довести в своей карете; довез домой, познакомился (в
какой-то каморке от жильцов стоят, только что приехали). Мне объявили, что
мое знакомство и она, и дочь ее могут принимать не иначе как за честь;
узнаю, что у них ни кола, ни двора, а приехали хлопотать о чем-то в каком-то
присутствии; предлагаю услуги, деньги; узнаю, что они ошибкой поехали на
вечер, думая, что действительно танцевать там учат; предлагаю способствовать
с своей стороны воспитанию молодой девицы, французскому языку и танцам.
Принимают с восторгом, считают за честь, и до сих пор знаком... Хотите,
поедем, - только не сейчас.
- Оставьте, оставьте ваши подлые, низкие анекдоты, развратный, низкий,
сладострастный человек!
- Шиллер-то, Шиллер-то наш, Шиллер-то! Ou va-t-elle la vertu se nicher?
А знаете, я нарочно буду вам этакие вещи рассказывать, чтобы слышать ваши
вскрикивания. Наслаждение!
- Еще бы, разве я сам себе в эту минуту не смешон? - со злобою
пробормотал Раскольников.
Свидригайлов хохотал во все горло; наконец кликнул Филиппа, расплатился
и стал вставать.
- Ну да и пьян же я, asser cause! - сказал он, - наслаждение!
- Еще бы вам-то не ощущать наслаждения, - вскрикнул Раскольников, тоже
вставая, - разве для исшаркавшегося развратника рассказывать о таких
похождениях, - имея в виду какое-нибудь чудовищное намерение в этом же роде,
- не наслаждение да еще при таких обстоятельствах и такому человеку, как я
... Разжигает.
- Ну, если так, - даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов,
рассматривая Раскольникова, - если так, то вы и сами порядочный циник.
Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много
можете, много... ну да вы и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно.
Искренне жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не уйдете... Вот
подождите только...
Свидригайлов пошел вон из трактира. Раскольников за ним. Свидригайлов
был, однако, не очень много хмелен; в голову только на мгновение ударило,
хмель же отходил с каждою минутой. Он был чем-то очень озабочен, чем-то
чрезвычайно важным, и хмурился. Какое-то ожидание видимо волновало его и
беспокоило. С Раскольниковым в последние минуты он как-то вдруг изменился и
с каждою минутой становился грубее и насмешливее. Раскольников все это
приметил и был тоже в тревоге. Свидригайлов стал ему очень подозрителен; он
решился пойти за ним.
Сошли на тротуар.
- Вам направо, а мне налево или, пожалуй, наоборот, только - adieu, mon
plaisir, до радостного свидания!
И он пошел направо к Сенной.