Документ взят из кэша поисковой машины. Адрес
оригинального документа
: http://edu.zelenogorsk.ru/hobby/dt2001/ch5gl2.htm
Дата изменения: Sun Nov 25 20:00:00 2001 Дата индексирования: Mon Oct 1 23:36:14 2012 Кодировка: Windows-1251 |
Трудно было бы в точности обозначить причины, вследствие
которых в
расстроенной голове Катерины Ивановны зародилась идея этих бестолковых
поминок. Действительно, на них ухлопаны были чуть ли не десять рублей из
двадцати с лишком, полученных от Раскольникова собственно на похороны
Мармеладова. Может быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед
покойником почтить его память "как следует", чтобы знали все жильцы
и Амалия
Ивановна в особенности, что он был "не только их совсем не хуже, а, может
быть, еще и гораздо получше-с" и что никто из них не имеет права перед
ним
"свой нос задирать". Может быть, тут всего более имела влияния та
особенная
гордость бедных, вследствие которой, при некоторых общественных обрядах,
обязательных в нашем быту для всех и каждого, многие бедняки таращатся из
последних сил и тратят последние сбереженные копейки, чтобы только быть "не
хуже других" и чтобы "не осудили" их как-нибудь те другие. Весьма
вероятно и
то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту
минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим
"ничтожным и скверным жильцам", что она не только "умеет жить
и умеет
принять", но что совсем даже не для такой доли и была воспитана, а воспитана
была в "благородном, можно даже сказать, в аристократическом полковничьем
доме", и уж вовсе не для того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть
по
ночам детские тряпки. Эти пароксизмы гордости и тщеславия посещают иногда
самых бедных и забитых людей и, по временам, обращаются у них в
раздражительную, неудержимую потребность. А Катерина Ивановна была сверх
того и не из забитых: ее можно было совсем убить обстоятельствами, но забить
ее нравственно, то есть запугать и подчинить себе ее волю, нельзя было.
Сверх того, Сонечка весьма основательно про нее говорила, что у ней ум
мешается. Положительно и окончательно этого еще, правда, нельзя было
сказать, но действительно в последнее время, во весь последний год, ее
бедная голова слишком измучилась, чтобы хоть отчасти не повредиться. Сильное
развитие чахотки, как говорят медики, тоже способствует помешательству
умственных способностей.
Вин во множественном числе и многоразличных сортов не было, мадеры
тоже: это было преувеличено, но вино было. Были водка, ром и лиссабонское,
все сквернейшего качества, но всего в достаточном количестве. Из яств, кроме
кутьи, было три-четыре блюда (между прочим, и блины), все с кухни Амалии
Ивановны, да сверх того ставились разом два самовара для предполагавшихся
после обеда чаю и пуншу. Закупками распорядилась сама Катерина Ивановна, с
помощию одного жильца, какого-то жалкого полячка, бог знает для чего
проживавшего у госпожи Липпевехзель, который тотчас же прикомандировался на
посылки к Катерине Ивановне и бегал весь вчерашний день и все это утро сломя
голову и высунув язык, кажется особенно стараясь, чтобы заметно было это
последнее обстоятельство. За каждыми пустяками он поминутно прибегал к самой
Катерине Ивановне, бегал даже отыскивать ее в Гостиный двор, называл ее
беспрестанно: "пани хорунжина", и надоел ей, наконец, как редька,
хотя
сначала она и говорила, что без этого "услужливого и великодушного"
человека
она бы совсем пропала. В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее
нарядить первого встречного и поперечного в самые лучшие и яркие краски,
захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать в его
хвалу разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно
искренно и чистосердечно поверить самой в их действительность и потом вдруг,
разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать в толчки человека,
которому она, только еще несколько часов назад, буквально поклонялась. От
природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от
беспрерывных несчастий и неудач она до того яростно стала желать и
требовать, чтобы все жили в мире и радости и не смели жить иначе, что самый
легкий диссонанс в жизни, самая малейшая неудача стали приводить ее тотчас
же чуть не в исступление, и она в один миг, после самых ярких надежд и
фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать все, что ни попадало под
руку, и колотиться головой об стену. Амалия Ивановна тоже вдруг приобрела
почему-то необыкновенное значение и необыкновенное уважение от Катерины
Ивановны, единственно потому, может быть, что затеялись эти поминки и что
Амалия Ивановна всем сердцем решилась участвовать во всех хлопотах: она
взялась накрыть стол, доставить белье, посуду и проч. и приготовить на своей
кухне кушанье. Ее уполномочила во всем и оставила по себе Катерина Ивановна,
сама отправляясь на кладбище. Действительно, все было приготовлено на славу:
стол был накрыт даже довольно чисто, посуда, вилки, ножи, рюмки, стаканы,
чашки - все это, конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от
разных жильцов, но все было к известному часу на своем месте, и Амалия
Ивановна, чувствуя, что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся
даже с некоторою гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными
лентами и в черном платье. Эта гордость, хотя и заслуженная, не понравилась
почему-то Катерине Ивановне: "в самом деле, точно без Амалии Ивановны и
стола бы не сумели накрыть!" Не понравился ей тоже и чепец с новыми лентами:
"уж не гордится ли, чего доброго, эта глупая немка тем, что она хозяйка
и из
милости согласилась помочь бедным жильцам? Из милости! Прошу покорно! У
папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор,
стол накрывался иной раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию
Ивановну, или лучше сказать Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили..."
Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств,
хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет
сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что
об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно. Другая
неприятность тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на
похоронах из жильцов, званых на похороны, кроме полячка', который успел-таки
забежать и на кладбище, никто почти не был; к поминкам же, то есть к
закуске, явились из них все самые незначительные и бедные, многие из них не
в своем даже виде, так, дрянь какая-то. Которые же из постарше и посолиднее,
те все, как нарочно, будто сговорившись, манкировали. Петр Петрович Лужин,
например, самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а
между тем еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем
на свете, то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку', что это
благороднейший, великодушнейший человек,с огромнейшими связями и с
состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который
обещал употребить все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.
Заметим здесь, что если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и
состоянием, то это без всякого интереса, безо всякого личного расчета,
совершенно бескорыстно, так сказать, от полноты сердца, из одного только
удовольствия восхвалить и придать еще более цены хвалимому. За Лужиным, и,
вероятно, "беря с него пример", не явился и "этот скверный мерзавец
Лебезятников". "Уж этот-то что об себе думает? Его только из милости
пригласили, и то потому, что он с Петром Петровичем в одной комнате стоит и
знакомый его, так неловко было не пригласить". Не явилась тоже и одна тонная
дама с своею "перезрелою девой", дочерью, которые хотя и проживали
всего
только недели с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уж раз
жаловались на шум и крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно
когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно
Катерине Ивановне через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной
Ивановной и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они
беспокоят "благородных жильцов, которых ноги не сто'ят". Катерина
Ивановна
нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых "ноги она
будто бы не стоила", тем более что до сих пор, при случайных встречах,
то
высокомерно отвертывалась, - так вот чтобы знала же она, что здесь
"благороднее мыслят и чувствуют, и приглашают, не помня зла", и чтобы
видели
они, что Катерина Ивановна и не в такой доле привыкла жить. Об этом
непременно предполагалось им объяснить за столом, равно как и о
губернаторстве покойного папеньки, а вместе с тем косвенно заметить, что
нечего было при встречах отворачиваться и что это было чрезвычайно глупо. Не
пришел тоже и толстый подполковник (в сущности, отставной штабс-капитан), но
оказалось, что он "без задних ног" еще со вчерашнего утра. Одним словом,
явились только: полячок, потом один плюгавенький канцелярист без речей, в
засаленном фраке, в угрях и с противным запахом; потом еще один глухой и
почти совсем слепой старичок, когда-то служивший в каком-то почтамте и
которого кто-то, с незапамятных времен и неизвестно для чего, содержал у
Амалии Ивановны. Явился тоже один пьяный отставной поручик, в сущности
провиантский чиновник, с самым неприличным и громким хохотом и, "представьте
себе", без жилета! Один какой-то сел прямо за стол, даже не поклонившись
Катерине Ивановне, и, наконец, одна личность, за неимением платья, явилась
было в халате, но уж это было до такой степени неприлично, что стараниями
Амалии Ивановны и полячка' успели-таки его вывести. Полячок, впрочем, привел
с собою еще каких-то двух других полячков, которые вовсе никогда и не жили у
Амалии Ивановны и которых никто до сих пор в нумерах не видал. Все это
чрезвычайно неприятно раздражило Катерину Ивановну. "Для кого же после
этого
делались все приготовления?" Даже детей, чтобы выгадать место, посадили
не
за стол, и без того занявший всю комнату, а накрыли им в заднем углу на
сундуке, причем обеих маленьких усадили на скамейку, а Полечка, как большая,
должна была за ними присматривать, кормить их и утирать им, "как благородным
детям", носики. Одним словом, Катерина Ивановна поневоле должна была
встретить всех с удвоенною важностию и даже с высокомерием. Особенно строго
оглядела она некоторых и свысока пригласила сесть за стол. Считая почему-то,
что за всех неявившихся должна быть в ответе Амалия Ивановна, она вдруг
стала обращаться с ней до крайности небрежно, что та немедленно заметила и
до крайности была этим пикирована. Такое начало не предвещало хорошего
конца. Наконец уселись.
Раскольников вошел почти в ту самую минуту, как воротились с кладбища.
Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых, потому, что он был
единственный "образованный гость" из всех гостей и, "как известно,
через два
года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру", а
во-вторых, потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею, что,
несмотря на все желание, не мог быть на похоронах. Она так на него и
накинулась, посадила его за столом подле себя по левую руку (по правую села
Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы
правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный
кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно
укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову и
полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все
справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование
сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися
гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
- Во всем эта кукушка виновата. Вы понимаете, о ком я говорю: об ней,
об ней! - и Катерина Ивановна закивала ему на хозяйку. - Смотрите на нее:
вытаращила глаза, чувствует, что мы о ней говорим, да не может понять и
глаза вылупила. Фу, сова! ха-ха-ха!.. Кхи-кхи-кхи! И что это она хочет
показать своим чепчиком! кхи-кхи-кхи! Заметили вы, ей все хочется, чтобы все
считали, что она покровительствует и мне честь делает, что присутствует. Я
просила ее, как порядочную, пригласить народ получше и именно знакомых
покойного, а смотрите, кого она привела: шуты какие-то! чумички! Посмотрите
на этого с нечистым лицом: это какая-то сопля на двух ногах! А эти
полячишки... ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи! Никто, никто их никогда здесь не
видывал, и я никогда не видала; ну зачем они пришли, я вас спрошу? Сидят
чинно рядышком. Пане, гей! - закричала она вдруг одному из них, - взяли бы
блинов? Возьмите еще! Пива выпейте, пива! Водки не хотите ли? Смотрите:
вскочил, раскланивается, смотрите, смотрите: должно быть, совсем голодные,
бедные! Ничего, пусть поедят. Не шумят, по крайней мере, только... только,
право, я боюсь за хозяйские серебряные ложки!.. Амалия Ивановна! -
обратилась она вдруг к ней, почти вслух, - если на случай покрадут ваши
ложки, то я вам за них не отвечаю, предупреждаю заранее! Ха-ха-ха! -
залилась она, обращаясь опять к Раскольникову, опять кивая ему на хозяйку и
радуясь своей выходке. - Не поняла, опять не поняла! Сидит разиня рот,
смотрите: сова, сова настоящая, сычиха в новых лентах, ха-ха-ха!
Тут смех опять превратился в нестерпимый кашель, продолжавшийся пять
минут. На платке осталось несколько крови, на лбу выступили капли пота. Она
молча показала кровь Раскольникову и, едва отдыхнувшись, тотчас же зашептала
ему опять с чрезвычайным одушевлением и с красными пятнами на щеках:
- Посмотрите, я дала ей самое тонкое, можно сказать, поручение
пригласить эту даму и ее дочь, понимаете, о ком я говорю? Тут надобно вести
себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она
сделала так, что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная
провинциалка, потому только, что она какая-то там вдова майора и приехала
хлопотать о пенсии и обивать подол по присутственным местам, что она в
пятьдесят пять лет сурмится, белится и румянится (это известно)... и
такая-то тварь не только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала
извиниться, коли не могла прийти, как в таких случаях самая обыкновенная
вежливость требует! Понять не могу, почему не пришел тоже Петр Петрович? Но
где же Соня? Куда ушла? А, вот и она наконец! Что, Соня, где была? Странно,
что ты даже на похоронах отца так неаккуратна. Родион Романыч, пустите ее
подле себя. Вот твое место, Сонечка... чего хочешь бери. Заливного возьми,
это лучше. Сейчас блины принесут. А детям дали? Полечка, все ли у вас там
есть? Кхи-кхи-кхи! Ну, хорошо. Будь умница, Леня, а ты, Коля, не болтай
ножками; сиди, как благородный ребенок должен сидеть. Что ты говоришь,
Сонечка?
Соня поспешила тотчас же передать ей извинение Петра Петровича,
стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать, и употребляя самые отборно
почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича и
разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать,
что он, как только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить
о делах наедине и условиться о том, что можно сделать и предпринять в
дальнейшем, и проч., и проч.
Соня знала, что это умирит и успокоит Катерину Ивановну, польстит ей, а
главное - гордость ее будет удовлетворена. Она села подле Раскольникова,
которому наскоро поклонилась, и мельком, любопытно на него поглядела.
Впрочем, во все остальное время как-то избегала и смотреть на него, и
говорить с ним. Она была как будто даже рассеянна, хотя так и смотрела в
лицо Катерине Ивановне, чтоб угодить ей. Ни она, ни Катерина Ивановна не
были в трауре, за неимением платьев; на Соне было какое-то коричневое,
потемнее, а на Катерине Ивановне единственное ее платье, ситцевое,
темненькое с полосками. Известие о Петре Петровиче прошло как по маслу.
Выслушав важно Соню, Катерина Ивановна с той же важностию осведомилась: как
здоровье Петра Петровича? Затем, немедленно и чуть не вслух, прошептала
Раскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному
человеку, как Петр Петрович, попасть в такую "необыкновенную компанию",
несмотря даже на всю его преданность ее семейству и на старую дружбу его с
ее папенькой.
- Вот почему я особенно вам благодарна, Родион Романыч, что вы не
погнушались моим хлебом-солью, даже и при такой обстановке, - прибавила она
почти вслух, - впрочем, уверена, что только особенная дружба ваша к моему
бедному покойнику побудила вас сдержать ваше слово.
Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг
с особенною заботливостию осведомилась громко и через стол у глухого
старичка: "Не хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?"
Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его спрашивают, хотя соседи
для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом разиня рот,
чем еще больше поджег общую веселость.
- Вот какой олух! Смотрите, смотрите! И на что его привели? Что же
касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, - продолжала
Катерина Ивановна Раскольникову, - и уж, конечно, он не похож... - резко и
громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне,
отчего та даже оробела, - не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц,
которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж
конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве только по неистощимой
своей доброте.
- Да-с, любил-с выпить; это любили-с, пивали-с! - крикнул вдруг
отставной провиантский, осушая двенадцатую рюмку водки.
- Покойник муж, действительно, имел эту слабость, и это всем известно,
- так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, - но это был человек
добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по
доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем
он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите, Родион
Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а
про детей помнит.
- Пе-туш-ка? Вы изволили сказать: пе-туш-ка? - крикнул провиантский
господин.
Катерина Ивановна не удостоила его ответом. Она о чем-то задумалась и
вздохнула.
- Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с ним слишком строга была,
- продолжала она, обращаясь к Раскольникову. - А ведь это не так! Он меня
уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так его
жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так
жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя:
"приласкаешь, а он опять напьется", только строгостию скольконибудь
и
удержать можно было.
- Да-с, бывало-с дранье вихров-с, бывало-с неоднократно-с, - проревел
опять провиантский и влил в себя еще рюмку водки.
- Не только драньем вихров, но даже и помелом было бы полезно обойтись
с иными дураками. Я не о покойнике теперь говорю! - отрезала Катерина
Ивановна провиантскому.
Красные пятна на щеках ее рдели все сильнее и сильнее, грудь ее
колыхалась. Еще минута, и она уже готова была начать историю. Многие
хихикали, многим, видимо, было это приятно. Провиантского стали подталкивать
и что-то шептать ему. Их, очевидно, хотели стравить.
- А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, - начал провиантский,
- то есть на чей... благородный счет... вы изволили сейчас... А впрочем, не
надо! Вздор! Вдова! Вдовица! Прощаю... Пас! - и он стукнул опять водки.
Раскольников сидел и слушал молча и с отвращением. Ел же он, только
разве из учтивости прикасаясь к кускам, которые поминутно накладывала на его
тарелку Катерина Ивановна, и то только, чтоб ее не обидеть. Он пристально
приглядывался к Соне. Но Соня становилась все тревожнее и озабоченнее; она
тоже предчувствовала, что поминки мирно не кончатся, и со страхом следила за
возраставшим раздражением Катерины Ивановны. Ей, между прочим, было
известно, что главною причиной, по которой обе приезжие дамы так
презрительно обошлись с приглашением Катерины Ивановны, была она, Соня. Она
слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением и
предложила вопрос: "Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицей
свою дочь?" Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь уже
это
известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более, чем обида
ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой смертельною, и
Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится, "пока не докажет
этим шлепохвосткам, что они обе", и т. д., и т. д. Как нарочно, кто-то
переслал с другого конца стола Соне тарелку, с вылепленными на ей, из
черного хлеба, двумя сердцами, пронзенными стрелой. Катерина Ивановна
вспыхнула и тотчас же громко заметила, через стол, что переславший, конечно,
"пьяный осел". Амалия Ивановна, тоже предчувствовавшая что-то недоброе,
а
вместе с тем оскорбленная до глубины души высокомерием Катерины Ивановны,
чтобы отвлечь неприятное настроение общества в другую сторону и, кстати, уж
чтоб поднять себя в общем мнении, начала вдруг, ни с того ни с сего,
рассказывать, что какой-то знакомый ее, "Карль из аптеки", ездил ночью
на
извозчике и что "извозчик хотель его убиваль и что Карль его ошень, ошень
просиль, чтоб он его не убиваль, и плакаль, и руки сложиль, и испугаль, и от
страх ему сердце пронзиль". Катерина Ивановна хоть и улыбнулась, но тотчас
же заметила, что Амалии Ивановне не следует порусски анекдоты рассказывать.
Та еще больше обиделась и возразила, что ее "фатер аус Берлин буль ошень,
ошень важны шеловек и все руки по карман ходиль". Смешливая Катерина
Ивановна не вытерпела и ужасно расхохоталась, так что Амалия Ивановна стала
уже терять последнее терпение и едва крепилась.
- Вот сычиха-то! - зашептала тотчас же опять Катерина Ивановна
Раскольникову, почти развеселившись, - хотела сказать: носил руки в
карманах, а вышло, что он по карманам лазил, кхи-кхи! И заметили ль вы,
Родион Романович, раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то
есть, главное, немцы, которые к нам откудова-то приезжают, все глупее нас!
Ну согласитесь ну можно ли рассказывать о том, что "Карль из аптеки страхом
сердце пронзиль" и что он (сопляк!), вместо того чтобы связать извозчика,
"руки сложиль и плакаль, и ошень просиль". Ах, дурында! И ведь думает,
что
это очень трогательно, и не подозревает, как она глупа! Помоему, этот пьяный
провиантский гораздо ее умнее; по крайней мере уж видно, что забулдыга,
последний ум пропил, а ведь эти все такие чинные, серьезные... Ишь сидит,
глаза вылупила. Сердится! Сердится! Ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи!
Развеселившись, Катерина Ивановна тотчас же увлеклась в разные
подробности и вдруг заговорила о том, как при помощи выхлопотанной пенсии
она непременно заведет в своем родном городе Т... пансион для благородных
девиц. Об этом еще не было сообщено Раскольникову самою Катериной Ивановной,
и она тотчас же увлеклась в самые соблазнительные подробности. Неизвестно
каким образом вдруг очутился в ее руках тот самый "похвальный лист",
о
котором уведомлял Раскольникова еще покойник Мармеладов, объясняя ему в
распивочной, что Катерина Ивановна, супруга его, при выпуске из института,
танцевала с шалью "при губернаторе и при прочих лицах". Похвальный
лист
этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины
Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтоб
окончательно срезать "обеих расфуфыренных шлепохвостниц!, на случай если
б
они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого
благородного, "можно даже сказать, аристократического дома, полковничья
дочь
и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много
расплодилось в последнее время". Похвальный лист тотчас же пошел по рукам
пьяных гостей, чему Катерина Ивановна не препятствовала, потому что в нем
действительно было обозначено, en toutes lettres, что она дочь надворного
советника и кавалера, а следовательно, и в самом деле почти полковничья
дочь. Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно распространилась о всех
подробностях будущего прекрасного и спокойного житья-бытья в Т...; об
учителях гимназии, которых она пригласит для уроков в свой пансион; об одном
почтенном старичке, француза Манго, который учил по-французски еще самое
Катерину Ивановну в институте и который еще и теперь доживает свой век в
Т... и, наверно, пойдет к ней за самую сходную плату. Дошло, наконец, дело и
до Сони, "которая отправится в Т... вместе с Катериной Ивановной и будет
ей
там во всем помогать". Но тут вдруг кто-то фыркнул в конце стола. Катерина
Ивановна хоть и постаралась тотчас же сделать вид, что с пренебрежением не
замечает возникшего в конце стола смех, но тотчас же, нарочно возвысив
голос, стала с одушевлением говорить о несомненных способностях Софьи
Семеновны служить ей помощницей, "о ее кротости, терпении, самоотвержении,
благородстве и образовании", причем потрепала Соню по щечке и, привстав,
горячо два раза ее поцеловала. Соня вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг
расплакалась, тут же заметив про самое себя, что "она слабонервная дура
и
что уж слишком расстроена, что пора кончать, и так как закуска уж кончена,
то разносить бы чай". В эту самую минуту Амалия Ивановна, уже окончательно
обиженная тем, что во всем разговоре она не принимала ни малейшего участия и
что ее даже совсем не слушают, вдруг рискнула на последнюю попытку и, с
потаенною тоской, осмелилась сообщить Катерине Ивановне одно чрезвычайно
дельное и глубокомысленное замечание о том, что в будущем пансионе надо
обращать особенное внимание на чистое белье девиц (ди ве'ше) и что "непремен
должен буль одна такая хороши дам (ди даме), чтоб карашо про белье
смотрель", и второе, "чтоб все молоды девиц тихонько по ночам никакой
роман
не читаль". Катерина Ивановна, которая действительно была расстроена и
очень
устала и которой уже совсем надоели поминки, тотчас же "отрезала"
Амалии
Ивановне, что та "мелет вздор" и ничего не понимает; что заботы об
ди веше
дело кастелянши, а не директрисы благородного пансиона; а что касается до
чтения романов, так уж это просто даже неприличности, и что она просит ее
замолчать. Амалия Ивановна вспыхнула и, озлобившись, заметила, что она
только "добра желаль" и что она "много ошень добра желаль",
а что ей "за
квартир давно уж гельд не платиль". Катерина Ивановна тотчас же "осадила"
ее, сказав, что она лжет, говоря, что "добра желаль", потому что еще
вчера,
когда покойник еще на столе лежал, она ее за квартиру мучила. На это Амалия
Ивановна весьма последовательно заметила, что она "тех дам приглашаль,
но
что те дам не пришоль, потому что те дам благородный дам и не могут пришоль
к неблагородный дам". Катерина Ивановна тотчас же "подчеркнула"
ей, что так
как она чумичка, то и не может судить о том, что такое истинное
благородство. Амалия Ивановна не снесла и тотчас же заявила, что ее "фатер
аус Берлин буль ошень, ошень важны шеловек и обе рук по карман ходиль и все
делаль этак: пуф! пуф!", и, чтобы действительнее представить своего фатера,
Амалия Ивановна привскочила со стула, засунула свои обе руки в карманы,
надула щеки и стала издавать какие-то неопределенные звуки ртом, похожие на
пуф-пуф, при громком хохоте всех жильцов, которые нарочно поощряли Амалию
Ивановну своим одобрением, предчувствуя схватку. Но этого уже не могла
вытерпеть Катерина Ивановна и немедленно, во всеуслышание, "отчеканила",
что
у Амалии Ивановны, может, никогда и фатера-то не было, а что просто Амалия
Ивановна - петербургская пьяная чухонка и, наверно, гденибудь прежде в
кухарках жила, а пожалуй, и того хуже. Амалия Ивановна покраснела как рак и
завизжала, что это, может быть, у Катерины Ивановны "совсем фатер не буль;
а
что у ней буль фатер аус Берлин, и таки длинны сюртук носиль, и все делаль:
пуф, пуф, пуф!" Катерина Ивановна с презрением заметила, что ее
происхождение всем известно и что в этом самом похвальном листе обозначено
печатными буквами, что отец ее полковник; а что отец Амалии Ивановны (если
только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский
чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что и совсем отца не было, потому
что еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке:
Ивановна или Людвиговна? Тут Амалия Ивановна, рассвирепев окончательно и
ударяя кулаком по столу, принялась визжать, что она Амаль-Иван, а не
Людвиговна, что ее фатер "зваль Иоган и что он буль бурмейстер" а
что фатер
Катерины Ивановны "совсем никогда буль бурмейстер". Катерина Ивановна
встала
со стула и строго, по-видимому спокойным голосом (хотя вся бледная и с
глубоко подымавшеюся грудью), заметила ей, что если она хоть только один еще
раз осмелится "сопоставить на одну доску своего дрянного фатеришку с ее
папенькой, то она, Катерина Ивановна, сорвет с нее чепчик и растопчет его
ногами". Услышав это, Амалия Ивановна забегала по комнате, крича изо всех
сил, что она хозяйка и чтоб Катерина Ивановна "в сию минуту съезжаль с
квартир"; затем бросилась для чего-то обирать со стола серебряные ложки.
Поднялся гам и грохот; дети заплакали. Соня бросилась было удерживать
Катерину Ивановну; но когда Амалия Ивановна вдруг закричала что-то про
желтый билет, Катерина Ивановна отпихнула Соню и пустилась к Амалии
Ивановне, чтобы немедленно привести свою угрозу, насчет чепчика, в
исполнение. В эту минуту отворилась дверь, и на пороге комнаты вдруг
показался Петр Петрович Лужин. Он стоял и строгим, внимательным взглядом
оглядывал всю компанию. Катерина Ивановна бросилась к нему.